Григорий Трегубов

Дождь

Исстари в селениях этой долины ходили легенды об отшельниках,
подвизающихся высоко в горах. Все знали о том,
что помогающий отшельникам будет жить долго и счастливо.

Из энциклопедического словаря:
"…Капли Д. возникают за счет слияния мелких облачных капель в более крупные,
либо за счет содержащихся в облаках ледяных кристаллов, к-рые
укрупняются и при падении через слои атмосферы
с положительной темп-рой тают…
"

         Его звали Ивор. Его звали Ивор, и он жил на горе. Он жил на горе совсем недолго, чуть больше года. Он жил на горе совсем недолго, но о нем уже знали. Всему виной был тот мальчик. Всему виной - мальчик с волосами цвета спелой пшеницы. А может быть, вовсе и не мальчик, а только его сачок для ловли бабочек. А может быть, вовсе и не сачок, а только те бабочки, что заманили мальчика с его сачком на эту гору, что возвышалась над всею округой, над всеми другими горами и была видна издалека в те ясные дни, когда не было тумана, не было туч на небе, не шел дождь.
         Ивор пришел на гору, опираясь на длинную ореховую палку, неся за плечами вместе с грузом прожитых лет потертый рюкзачок, в котором лежал пакетик с сухарями, пакетик с рисом, пакетик с солью и еще несколько разных пакетиков, побольших и поменьших, так, что рюкзак был загружен под завязку. К поясу Ивора был привязан топорик. Поднявшись почти до самой вершины, Ивор остановился под большой пихтой, росшей в стороне от других деревьев. Он вытер пот со лба, скинул рюкзак, оглянулся по сторонам, прислушался. Он решил, что ему тут нравится. Далеко внизу, в долине, виднелись крыши далеких деревень, текли реки, шумели деревья, зрела кукуруза, наливался виноград. Копошились маленькие черные крошки - фигурки людей. Отсюда, сверху, они выглядели даже меньше муравьев, так, что на ладошке таких крошек поместилось бы двадцать, а то и все тридцать.
         Ивор снял с пояса топорик и нарубил длинных жердей из молодых деревьев каштана. Потом он нарубил много густых пихтовых веток. Потом он сложил из жердей шалаш - не очень просторный, но и не очень маленький. Сверху на жерди он настелил пихтовых веток, оставив небольшое окошко на восток и дверь на запад. Вместо полога он занавесил вход своим плащом. Ему не нужна была крепкая дверь, диких зверей он не боялся. Вообще неизвестно, боялся ли он чего-нибудь или кого-нибудь на этом свете. Если бы вы спросили его, боится ли он чего-нибудь или кого-нибудь, он надолго задумался бы, потом, покачав головой, сказал бы, что не знает. Жилище было готово. В шалаше Ивор набросал прямо на землю возле стенки тех же пихтовых веток и решил, устроив таким образом лежанку, что можно и отдохнуть. Солнце скрылось за горизонтом. Закончился его первый день на горе.
         Взошло солнце его следующего дня. Первым делом Ивор отправился искать воду. Он спустился вниз в каштановую рощу и нашел в густых зарослях кустарника маленький родничок. Он набрал в свой котелок воды и поднялся назад к шалашу, прихватив несколько сухих веток для костра. Он выложил камнями очаг возле шалаша, разжег огонь, вскипятил в котелке воду, сварил рис, поел. Потом он походил немного вокруг пихты, потом посидел возле шалаша, посмотрел на небо, посмотрел вниз, в долину и решил, что ему тут нравится все больше и больше. Стояла спелая весна, почти лето. Зелень деревьев была еще свежа, трава еще молода. Птицы в лесу пели песни и строили гнезда, собираясь играть свои птичьи свадьбы, фруктовые сады цвели белым и розовым, источая благоухание. Крестьяне копались в земле.
         Прошла весна, прошло лето. На подходе стояла осень. Деревья еще сохраняли свою зелень, но удлинившиеся ночи говорили своей свежестью о близкой смене времен года. Стояло межвременье. Ушедшее лето освободило свое место, замешкавшаяся осень не спешила. Никто не мог ничего понять - природа, люди. Одни плоды начинали уже поспевать и падали с деревьев, если их не поспевали снимать, другие стойко держались, не желая опережать ход времени. Солнце еще палило днем, напоминая об ушедшем жарком лете, но как только оно скрывалось, веяло ночным холодком, и волей-неволей думалось о том, что лето все же ушло. В уютном, обжитом уже шалашике Ивора спать по ночам было все холоднее. Еще летом Ивор насушил ворох сена. Срезая траву, вместо серпа он работал простым ножом. Теперь он использовал этот ворох как матрас и одеяло одновременно, забираясь в него с головой. Но и это не спасало от холода. Печки не было, и Ивору приходилось разогревать по вечерам большие, очень большие камни в огне костра и потом закатывать их в шалаш, укладывая в кучу. Камни, очень горячие сначала, через час остывали настолько, что к ним можно уже было привалиться спиной и спать так. К утру всё в шалаше остывало - и деревянные жерди, и пол, и камни, и сено, и Ивор просыпался от холода.
         Ивор поднимался, шел за водой и готовил себе завтрак. Как мало ни ел Ивор, но принесенные им крупы давно уже закончились. Из всех пакетиков, тех, что были в рюкзаке с начала, остался только маленький пакетик с солью. Ивор собирал зеленую еще траву, лопухи, крапиву и из всего этого варил себе похлебку. Он выкапывал из земли съедобные корешки, клубни и, сполоснув в роднике, ел их как лакомство. Нижние ветви пихты были увешаны связками сухих грибов, собранных в лесу, но их Ивор пока не трогал, берёг на зиму. В каштановых кадушках, самодельных, неказистых на вид, но добротных, без щелей, хранились замоченные в воде ягоды черники, ежевики, брусники и немного мелких яблок с яблони дички. В углу лежала горка высушенных каштанов.
         Тот мальчик был большим любителем бабочек. Он, видимо, никогда не расставался со своим сачком. Когда он с разбегу налетел на Ивора, сидевшего под деревом, и упал, и покатились в разные стороны он и его сачок, мальчик тут же на удивление проворно вскочил на ноги. Он быстро завертел головой, озираясь по сторонам и, убедившись, что бабочка, за которой он гнался, бесследно исчезла, вздохнул грустно. После этого он, морща лоб, потер ушибленную коленку и принялся отыскивать в траве свой сачок. Найдя его, подняв, отряхнул от налипшей требухи сухих иголок, листиков и травинок. Потом, прихрамывая, медленно подошел к Ивору.
         - Простите, я совсем не заметил вас на бегу. Но такие бабочки очень редко встречаются осенью.
         - Такие? - Ивор протянул руку куда-то в траву, что-то взял, потом протянул руку к мальчику. В его пальцах била пестрыми крыльями бабочка.
         - Это она! - Оторопевший от неожиданности мальчик осторожно взял бабочку и посадил ее в свою коробочку. Мальчик был счастлив и удивлен. Такой бабочки еще не было в его коллекции. А среди всех взрослых, которых он знал, не было таких ловких охотников на бабочек.
         - А можно, я буду приходить к вам еще?
         Ивор угостил мальчика черникой и жареными каштанами и сказал, что да, можно приходить, только не очень часто, так как он, Ивор, любит тишину. Мальчик попрощался и понесся вниз в долину, домой, на бегу размахивая сачком и коробочкой с драгоценной бабочкой. Ивор остался сидеть возле своего шалаша.
         Когда через неделю возле его шалаша появился мужчина, оказавшийся отцом мальчика, Ивор не удивился. Что одиночество закончилось, он понял уже давно. Он понял это уже в тот момент, когда увидел мальчика. Егор, так звали мужчину, услышав от сына об Иворе, сидящем под высокой пихтой почти на самой вершине горы, услышав о чуде с бабочкой, вспомнил старые легенды. Егор задумался. Через неделю он, захватив полмешка муки, отправился на гору.
         Ивор сидел там же, где в первый раз увидел его мальчик. Егор подошел. Они поздоровались. Они познакомились. Егор спросил о здоровье Ивора. Егор спросил, давно ли Ивор пришел сюда, и как ему тут живется. Ивор ответил. Они посидели молча. Егор вздохнул. Ивор посмотрел на него. Егор снова вздохнул и сказал, что осень в этом году удивительно теплая. Ивор оглянулся вокруг, увидел на горизонте тяжелую черную тучу и сказал, что вечером, похоже, может выпасть первый снег. Егор вздохнул еще раз, отдал Ивору мешок с мукой и сказал, что ему, пожалуй, пора идти - жена ждет, и вообще, дела дома разные. Ивор улыбнулся и кивнул. Они попрощались.
         Вечером похолодало, и ночью шел снег. Ночью Ивор сильно замерз, а поутру, выйдя помочиться в ближние кусты, еще застал в свежем по-зимнему воздухе плавно опускающиеся крупные снежинки. Ивор словно ребенок обрадовался этому снегу, первому его снегу на этой горе. Ивор зачерпнул белый снег с зеленой еще травы в ладони и обтер руки, потом зачерпнул еще и окунул лицо в колючее и белое. Потом Ивор оглянулся и, сквозь густо падающие снежинки, словно в тумане, разглядел соседние горные хребты - все они были белые от снега. Только долина внизу оставалась зеленой, там все еще было тепло. Ивор еще раз умылся снегом. Потом он пошел разжигать костер, чтобы согреться. Он улыбался. Ему было хорошо.
         Когда солнце показалось из-за соседнего хребта, снег уже не шел, и ветер сгонял облака к краю горизонта, освобождая голубое небо. Весь день светило солнце, и Ивор сидел и наблюдал, как оттаивали горы вокруг, постепенно, начиная с самого низа, от основания. Зеленая полоса снизу все утолщалась, белого сверху оставалось все меньше и меньше, словно таяла льдинка или сосулька, свешивающаяся с крыши. Когда солнце скрылось на западе, маленькие хребетики были уже свободны от снега, те, что повыше, белели лишь с самого верха. На вершине самой высокой горы, там, где стоял шалаш Ивора, снег не растаял.
         Снег шел и всю эту ночь, и следующую, и еще, и еще одну. Снег шел пять ночей подряд. Днем, согревая воздух, светило солнце, но до вечера ему удавалось растопить все меньше и меньше снега на хребтах. Неизменно зеленой оставалась только долина внизу. Однако, на шестой день потеплело. На седьмой вокруг шалаша Ивора все снова зеленело, а в тени, на нижних ветках его пихты подтаяла последняя шапка снега и упала, с глухим хлопком разбившись о землю. После полудня Ивор увидел поднимающихся к нему троих: Егора, незнакомого мужчину с ним и мальчика, того самого, любителя бабочек, сына Егора. Мальчик был без своего сачка, не надеясь, что после стольких снегопадов на горе еще остались живые бабочки. Он напросился в попутчики к мужчинам потому только, что хотел проведать Ивора.
         Но, на удивление, бабочки на горе еще остались. Бабочек было много. Мальчик присел на корточки возле Ивора, и они вместе наблюдали за тем, как бабочки порхали вокруг, садились на траву, на кору пихты, на листья кустов рододендрона и пили, припадая к блестящим на листьях капелькам влаги. В то время, как двое мужчин что-то деловито обсуждали, размахивая руками, доставая из сумки какие-то инструменты, Ивор слушал мальчика, который, не имея под рукой сачка, мог только смотреть на бабочек, показывать на некоторых из них, особенно редких, Ивору и рассказывать, рассказывать, рассказывать. Рассказывать про бабочек. Ивор смотрел на него, слушал и улыбался.
         Пришедший незнакомый мужчина оказался другом Егора, печником. Он тоже помнил древние легенды. Егор рассказал печнику про Ивора, который живет на самой вершине горы в шалаше под пихтой, может ловить бабочек пальцами и предсказывать снег. Жена печника была беременна уже восемь месяцев. Печник очень хотел, чтобы у них родился мальчик. Печник решил сходить наверх, к Ивору.
         Ивор не стал спорить с печником, когда тот заявил, что собирается сложить печку у него в шалаше. Он только сказал, что ничем не сможет помочь, так как ничего не смыслит в этом деле. Его успокоили и оставили сидеть рядом с мальчиком. В оставшиеся до темноты часы мужчины нашли и накопали где-то неподалеку глины, натаскали камней и уложили их горкой возле шалаша. Ивор смотрел на их работу, смотрел на бабочек, слушал мальчика, слушал шум ветра в ветвях пихты и улыбался. Люди не мешали ему своей суетой. Ивор понял, что он рад окончанию своего затворничества, рад тому, что к нему пришли эти люди, что они почему-то помогают ему, что рядом сидит этот мальчик с волосами цвета спелой пшеницы. Вечером сидели у костра, грелись, пили чай. Гости говорили, Ивор все больше молчал. Спали в шалаше, тесно прижавшись друг к другу. Было не очень удобно, но тепло.
         К концу следующего дня печка была готова. Мальчик отвлекся от своих бабочек и помог отцу и печнику утеплить шалаш Ивора глиной, нарубленными ветками и сухими листьями. Закончив работу, печник подошел к Ивору, немного потоптался в нерешительности, потом рассказал про свою жену. Ивор велел ему не переживать, сказал, что все будет хорошо. Ивор сказал, что не знает, как отблагодарить своих гостей, но те смущенно замахали на него руками и сказали, что это вовсе не стоит благодарности. Ивор сказал, что если ляжет снег, к нему не надо больше приходить до весны - ходить по снегу в горах опасно.
         Гости ушли, а Ивор долго смотрел им вслед и видел, как мальчик часто оборачивался, махал ему рукой, спотыкался, несколько раз падал, получал подзатыльник от отца, шел, глядя под ноги, потом снова оборачивался, снова махал рукой. Ивор сидел, и ему было приятно от мысли, что теперь кто-то знает о том, что он живет тут, на вершине горы, и в долгую белую зиму там, внизу, в долине, о нем не забудут. Потом Ивор зашел в шалаш и почувствовал, что ушедшие оставили свой запах в сене, набросанном в шалаше, в стенах, в сложенной ими печке. В шалаше стало еще уютнее от этого запаха. А в одном из углов Ивор увидел приколотую булавкой засушенную пеструю бабочку величиной с ладонь - подарок, тайком оставленный мальчиком.
         Через несколько дней в горах лег снег, а еще через месяц жена печника родила здорового красивого мальчика, и все в деревне, а потом и в соседних селениях, а потом и по всей долине узнали от печника, и от Егора, и от мальчика об Иворе, который живет в шалаше под пихтой почти на самой вершине горы, может ловить бабочек пальцами, предсказывать снег и помогать роженицам. И все в долине заговорили о том, что теперь и у них есть свой заступник, живущий на горе. И всем в долине становилось спокойно и уютно от таких разговоров.
         Новая печка Ивора грела хорошо, восточное окошко Егор затянул слюдой, чтобы днем в шалаше было светло, но холодный воздух не проникал вовнутрь. От печки пахло дымом и домом, настоящим обжитым домом.
         Как только лег снег, Ивор убедился в том, что шалаш его облюбовало для жилища множество мышей. Ивор каждый день по два раза, утром и вечером внимательно осматривал земляной пол шалаша и находил все новые и новые норки. Он закапывал эти норки, но мыши были проворнее его. Мыши грызли его каштаны, мыши грызли его сушеные грибы, мыши прогрызли дырку в мешке с мукой, и мука из мешка выливалась тонкой струйкой. Устав бороться с мышами, Ивор нашил из ненужных тряпок мешочки, разложил свои запасы по этим мешочкам и развесил всё это на нижних ветках своей пихты. Теперь, для того, чтобы приготовить себе еду, Ивору приходилось устанавливать под пихтой чурбачок, взбираться на чурбачок, тянуться вверх, отвязывать мешочек, тревожа ветку и лежащий на ней снег. И снег с ветки сверкающим, поблескивающим туманом падал на Ивора, на лицо, за воротник, в рукава, покалывая своим холодком и тая, прикоснувшись к теплому телу, и оставляя после себя сырость. Отвязав мешочек, Ивор доставал из него несколько горстей сушеных грибов, или муки, или дюжину каштанов, клал это в кастрюльку, потом снова завязывал мешочек, снова забирался на чурбачок и приторачивал мешочек к ветке, снова обжигаясь колючим холодом снега. Хранить приготовленную пищу не получалось, она сразу же становилась добычей вездесущих мышей, и каждый день по два раза (Ивор ел по два раза в день) перед завтраком и перед ужином приходилось проделывать всё это с чурбачком, веткой, и мешочками, и снегом. Помимо того каждый раз приходилось одеваться и потом снова раздеваться. Приходилось колоть дрова для печки, растапливать печку, потом следить за тем, чтобы огонь в печке не был слишком сильным, чтобы пища не подгорела, потом добавлять по вкусу соль. И только потом можно было, наконец, поесть. Зимой, правда, не приходилось ходить к родничку за водой. Ивор набирал чистого снега в тазик и растапливал его на печке. Заботы занимали много времени, половину того времени, что Ивор не спал.
         Но времени у Ивора было достаточно. Когда Ивор не ел или не готовил еду, у него не было особой нужды заниматься еще чем-либо по хозяйству. Ивор любил, когда было не особенно холодно, как и летом сидеть под пихтой на чурбачке и смотреть, как солнце движется от востока к западу, как блестят снегом склоны гор, как внизу, в долине, передвигаются маленькие, очень маленькие человечки, черные на белом. Если шел снег, Ивор сидел на том же чурбачке, тихо, не двигаясь, и наблюдал за тем, как падают снежинки, медленно, плавно, и ложатся ему на колени, на голову, на руки, на плечи, и не тают, и засыпают его всего, укрывая, и засыпают его шалаш, и его пихту, и его гору, и все другие горы, и долину. Если дул ветер, Ивор смотрел, как сгибаются под ветром верхушки деревьев, как несутся по небу облака, слушал свист ветра в ветвях пихты. Если шел снег и дул ветер, Ивор сидел на своем чурбачке под пихтой, пока не замерзал, потом прятался в свой шалаш и смотрел в слюдяное окошко, как мимо проносятся снежинки, и слушал, как свистит ветер снаружи и как трещат смолистые поленья в печке. Когда становилось темно, и было облачно, так, что свет луны и звезд не пробивался сквозь облака, и в оконце ничего не было видно, и не было ветра, и в шалаше не было ничего слышно, кроме пощелкивания пламени свечи, и мышиной возни по углам, Ивор любил просто сидеть и думать о том, что рядом с шалашом стоит, погруженная в темноту, пихта, и все горные хребты погружены в темноту, и вся долина погружена в темноту, и все селения погружены в темноту, и только в домиках горит свет, и в одном из домиков там внизу живет печник со своей семьей, а в домике неподалеку от домика печника живет Егор со своей семьей, и его сын, мальчик с волосами цвета спелой пшеницы, сидит возле теплой печки и думает о нем, об Иворе, который сидит на чурбачке в своем шалаше и думает…
         Когда весна была уже близко, и в долине на фоне белого нерастаявшего еще снега стали появляться темные пролысины, сначала лишь на солнечных местах, а после расширяясь и расширяясь, у Ивора закончились запасы еды. Какие-то животные, очевидно белки, добрались-таки ночью до висящих на ветке мешочков Ивора. Когда однажды утром Ивор вышел из шалаша, он увидел, что все мешочки разорваны и пусты. Ему удалось подобрать со снега под пихтой только штук двадцать каштанов. Это было все, что осталось. Ивор стал есть по два каштана в день, один на завтрак, другой - на ужин. Потом - по одному каштану в день. Потом каштаны закончились. Ивор перестал есть совсем. Он только пил воду, натопленную из снега.
         Ивор ничего не ел и наблюдал, как приходит весна. Весна была солнечная. Ивор ничего не ел, и у него появилось еще больше свободного времени. Ивор целыми днями сидел под своей пихтой, греясь на весеннем солнце, вдыхая весенний воздух, пахнущий талым снегом и немного уже землей, наблюдая, как долина полностью очистилась от снега, как долина все гуще и гуще зеленела. Он наблюдал за тем, как оттаивают хребетики гор. Таял слежавшийся зимний снег. Таял медленно, не так как после того первого осеннего снегопада.
         Но весна пришла и к шалашу Ивора. А за весной пришли люди. Первым появился Егор. Увидел Ивора, всплеснул руками, и запричитал по-бабьи. Ивор был худ как мумия, слаб до того, что пошатывался от ветра, немыт и нечесан, но на губах его и в уголках глубоко запавших глаз все еще видна была, словно приклеенная, знакомая Егору теплая улыбка. Егор сказал, чтобы Ивор подождал немного, чтобы он продержался до завтрашнего дня, но чтобы только не отходил далеко от шалаша - в таком состоянии это опасно. Егор быстро пошел вниз, в селение.
         Когда Ивор проснулся на следующее утро, он услыхал вокруг шалаша голоса людей, голоса многих людей. Сначала Ивор подумал, что это ему кажется, что это от долгого голодания, но, выйдя, он действительно увидел людей и Егора среди них. Среди людей были и женщины. Тут была жена Егора, и другая женщина, жена печника. Она оставила своего младенца на попечение свекрови, печниковой матери, и пришла вместе со своим мужем. Все люди, каждый из них, принес с собой что-нибудь для Ивора. Они выгружали поклажу из рюкзаков, и горка продуктов, - круп, сахара, муки, бурдюков с вином, свежеиспеченных караваев хлеба, конфет, пряников, окороков, шматков сала, - у входа в шалаш все разрасталась и разрасталась ввысь и вширь. Кто-то успел уже разжечь костер в очаге под открытым небом, кто-то сходил за водой, над огнем висел кипящий котелок и вкусно пахло супом.
         Первым делом Ивору дали выпить вина, разбавленного водой, потом несколько ложек бульона. Потом, в то время, как семь или восемь мужчин с пилами и топорами направились к ближайшей каштановой роще, женщины взялись за Ивора. Ему велели снять ботинки, носки, скинуть грязные, обветшавшие рубашку и брюки. В большом чане с теплой водой Ивору вымыли голову. Тело его протерли мокрой губкой. Ивор беспомощно улыбался и безропотно делал то, что ему велели. Он только немного засмущался, когда нужно было предстать перед женщинами в нижнем белье, но ему не дали времени возразить. Заботливыми, не терпящими возражения руками, меньше чем за час он был раздет, обмыт, вытерт, одет заново во все чистое, новое, свежее, причесан и высажен на солнышко греться и обсыхать с чашкой горячего бульона в руках.
         "Заступник-то наш приведен теперь в божеский вид!" - говорили женщины одна другой и радовались. Потом женщины ушли, не видя, к чему бы еще приложить свои силы. А мужчины все еще визжали пилами и стучали топорами в роще. Они валили деревья. Потом они распиливали их на бревна. Потом они стали подтаскивать бревна волоком, на веревках к пихте. Они подгоняли бревна по длине, кололи их, стругали доски. Мужчины разбили палатку и ночевали в ней. Вечером Ивора снова напоили бульоном и звали посидеть со всеми у костра. Но Ивор покачал головой. Он рано ушел спать. Он был еще слаб.
         За несколько дней на поляне под пихтой выстроили настоящий небольшой домик с настоящим дощатым, - а не земляным, как в шалаше Ивора, - полом и большими светлыми стеклянными, а не слюдяными окнами. В домике была печка, стояли деревянные стол, табурет, длинная лавка вдоль стены и большой сундук с обитыми медью, - чтобы не прогрызли мыши, - углами. Рядом с домиком выстроили маленькую баньку и поставили там котел для мытья. Работая, мужчины громко переговаривались, шутили, смеялись. Ивор сидел под пихтой и наблюдал за ними. Он был еще слаб. Ивор не понимал, почему все эти люди так добры к нему. Но Ивор был благодарен всем этим добрым людям. Потом все ушли. Но сначала каждый из них почему-то подходил к Ивору и рассказывал ему о своих печалях. Ивор слушал, улыбаясь, кивал головой. А потом он говорил каждому, что не нужно переживать, и что все будет хорошо. И они отходили, радостные. Ивор смотрел на них и радовался тоже. Какие хорошие люди, думал он.
         Ивор решил, что не будет переселяться в новый дом. Он привык к шалашу, здесь ему было уютно. Он только положил все продукты в новый сундук и порадовался, что мышам не добраться туда. Трава вокруг построек была вытоптана и белела стружками и опилками. Ивор собирал стружки и опилки и сжигал их в костре. А трава со временем вырастет снова, думал он. Когда Ивор пошел за водой к родничку, он увидел вырубку, которую оставили плотники. Голые искромсанные пеньки, обрубленные ветки. Он подумал, что вырубка в лесу, должно быть, кровоточит так же, как рана на теле. Ивор огорчился. Ему было больно видеть эту вырубку.
         Теперь к Ивору стали приходить многие. Бывали такие недели, что ни дня не проходило без гостей. Приходили по одному, по двое, по трое, по пятеро. Приходили целыми семьями, с грудными младенцами, с дедушками и бабушками, такими дряхлыми, что всю дорогу приходилось вести их под руки с обеих сторон, а то и нести на носилках из срубленных веток, а то и просто на руках. Каждый приносил с собой что-нибудь из продуктов или из одежды. И каждый старался сделать что-то для Ивора. Кто-то, чтобы у Ивора был запас, приносил ведро воды с родника и выливал его в чан, стоящий в бане, кто-то приносил пару сухих веток, распиливал их и складывал в поленницу за домом. Поленница разрослась, и Ивор, глядя на нее, думал, что дров ему хватит на несколько зим, может быть на три, а может быть - и на пять. Женщины готовили еду, много еды, так, чтобы хватило на несколько дней. Женщины стирали одежду Ивора. Иногда Ивор вынужден был менять одежду по два раза на дню, отдавая снятое в стирку только что пришедшей женщине, которая ни за что не хотела уходить, не сделав для него какого-нибудь доброго дела - Ивору не хотелось обижать приходивших. Около дома разбили огород, а возле шалаша - которого, невзирая на все приводимые разумные аргументы, ни за что не хотел оставлять Ивор - клумбу с розами.
         Ивор недоумевал, зачем все эти добрые люди приходят сюда. Дорога до вершины самой высокой горы была нелегкой и занимала не два и не три часа. Некоторые, добравшись к Ивору, оставались на несколько дней. Они ночевали в пустующем и забитом только всевозможными подарками бревенчатом доме или, - если там не хватало места, - в бане. Просыпаясь по утрам, Ивор слышал уже голоса на поляне под пихтой.
         Ивор устал. Ивор грустил о зиме. Поначалу он считал своим долгом встречать каждого гостя, говорить с ним, выслушивать, успокаивать. Потом он все чаще стал на целые сутки скрываться в своем шалаше. Гости привыкли к этому и не обижались. Стучаться к нему в шалаш не смели, и Ивор был рад этому.
         Ивор придумал хитрость. Утром, а скорее даже не утром, а еще ночью, когда до рассвета было далеко, и все гости спали, и не могли ничего слышать, Ивор на цыпочках выбирался из шалаша и тихо, тихо, тихо уходил на другую сторону горы. Там он сидел и дремал, досыпая свою ночь, до рассвета, закутавшись в теплый плед. Потом солнце вставало, воздух теплел, Ивор просыпался, сбрасывал плед и сидел весь день тут, наслаждаясь тишиной и глядя по сторонам. С этой, другой, стороны горы Ивору была видна другая долина, совсем не такая, как та, его, привычная. Здесь долина была лесистой и дикой, и в ней не видно было селений. Ивор сидел и думал о том, что вот, как хорошо, когда тихо. Еще он думал о том, что с этой, северной, стороны почти весь день приходится сидеть в тени и не видеть солнца. От этого ему становилось грустно. А на его поляне под пихтой никто не искал Ивора - все думали, что он сидит в своем шалаше.
         Однажды на гору к Ивору пришел отец Василий, священник. Ивор увидал отца Василия в окошко и оробел. Отец Василий пришел, опираясь одной рукой на тяжелый резной посох красного дерева, под другую руку его поддерживал мальчик, пономарь. Отец Василий был во всем черном, широкие рукава рясы развевались по ветру, седая борода доставала до пояса, глаза смотрели строго. За отцом Василием тянулись паломники, которые, было видно, очень почитали его. Отец Василий сел перед шалашом на принесенный кем-то табурет, положил руки на посох и молча стал ждать. Паломники кучкой устроились поодаль.
         Ивор робел. Посидев в шалаше, он понял, что строгий священник не уйдет, не увидевшись с ним. Ивор вышел и поздоровался. Отец Василий поднялся с табурета, чинно поклонился. Ивор стоял и нерешительно поглядывал на отца Василия и на паломников. Отец Василий с уважением и достоинством молча смотрел на Ивора. Паломники почтительно смотрели на отца Василия и на Ивора. Ивор предложил гостям чаю. Отец Василий предложил поговорить где-нибудь в сторонке, в тишине. Вдвоем они неторопливо зашагали по направлению к лесу, а паломники разбрелись каждый сам по себе. Кто пошел по воду, кто на огород, кто в дом.
         Отец Василий спросил, почему Ивор живет на горе и давал ли он обеты. Ивор сказал, что обетов он не давал, а на горе живет потому, что ему тут хорошо. Отец Василий сказал, что все отшельники должны давать обеты. Он сказал, что отшельники не должны есть мяса, пить вина, отшельникам нельзя мыться, нельзя обмываться водой, нельзя сквернословить, три дня в неделю отшельники должны поститься, отшельникам нельзя бегать, смеяться, громко разговаривать, шутить и разговаривать с женщинами. Ивор слушал его и смущенно улыбался. Ивор сказал, что он не отшельник. Отец Василий удивился. Он спросил, читает ли хотя бы Ивор молитвы утром и вечером и по праздникам. Ивор сказал, что не знает, когда бывают праздники и не знает, какие бывают молитвы. Отец Василий сказал, что молитвы нужно выучить наизусть, и что он может оставить Ивору книги. Ивор сказал, что не надо, что он не держит здесь книг, так как их сразу же погрызли бы мыши. Ивор сказал, что он не надеется на свою память и не может ничего запомнить наизусть. Отец Василий задумался. Отец Василий сказал, что тогда Ивору надо хотя бы по вечерам перед сном смотреть на звезды и вздыхать. Ивор улыбнулся и пообещал. Он сказал, что да, он будет это делать обязательно. Отец Василий спросил, может ли он сделать что-нибудь для Ивора. Ивор сказал, что любит тишину, и что не может ли отец Василий сделать так, чтобы сюда на гору ходило меньше народа. Отец Василий сказал, что постарается в этом помочь ему. Отец Василий и Ивор вернулись к паломникам. Все вместе пообедали под пихтой. Отец Василий и Ивор поклонились друг другу, Ивор поклонился паломникам, паломники поклонились Ивору, отец Василий собрал паломников и повел их вниз. Ивор остался один. Он сидел под пихтой и улыбался, вспоминая отца Василия.
         Ивор сдержал свое слово и теперь каждый вечер он вздыхал, глядя на звезды. Отец Василий тоже сдержал свое слово, и гости приходили теперь к Ивору только по субботам, воскресеньям и по праздникам. Благодаря этому, Ивор знал теперь, когда наступают праздники и всегда мог спросить приходивших, какой же праздник теперь настал. Только мальчику с волосами цвета спелой пшеницы Ивор позволил приходить, когда ему вздумается. Мальчик не мешал Ивору. Мальчик всегда был занят только своими бабочками.
         И Ивору снова было хорошо жить в его шалаше под пихтой почти на самой вершине горы. Ивору не надо было заботиться о еде, о воде, о дровах для печки, об одежде. Обо всем этом заботились приходившие к нему. Ивор мог делать только то, что ему хотелось делать, что он любил делать. Ивор любил сидеть под своей пихтой, бродить вперед-назад по своей поляне, бродить по лесу. Ивор любил смотреть на солнце, на луну и звезды, на горы слева и справа, и впереди, на долину внизу. Ивор любил думать о своих друзьях, о Егоре, о печнике, об их женах, о мальчике, об отце Василии, обо всех, приходивших к нему. Днем Ивор слушал пение птиц, а по вечерам - гудение крупных жуков, кружащихся в звездном небе над самой его головой.

***

         Его звали Ивор. Его звали Ивор, и он жил на горе. Он жил на горе совсем недолго, чуть больше года. Он жил на горе совсем недолго, но о нем уже знали все в долине. Его знали, ценили и запоминали всё, что он говорил. Когда в середине августа пошел дождь, Ивор сказал, что дождь будет долгим. Дождь шел весь конец августа и весь сентябрь. Когда к Ивору пришли спросить, скоро ли теперь кончится дождь, он сказал, что нет, не скоро.
         Дождь шел и шел. Дождь шел уже месяц, полтора, два. Дождь шел еще и еще, и ему не видно было конца. Не видно было синего неба. Не видно было солнца. Серые тучи, серый дождь, серые сумерки. Дороги размыло, от них остались только грязные ручьи. Горные тропы размыло, по ним опасно стало ходить. Размыло пашни, размыло огороды. Трава гнила, гнили недоспевшие овощи, фруктовые деревья падали - подгнившие корни уже не могли удержать их в земле, пропитанной водой. Всё пропиталось водой. Дома пропитались водой, домашние животные пропитались водой, одежда людей пропиталась водой. Птицы беспомощно хлопали набухшими тяжелыми крыльями не в силах взлететь. Птицы гибли. Гибли звери в лесу. Дождь все шел.
         Дождь все шел. Ивор передвинул свой чурбачок поближе к стволу пихты, туда, где не капало сверху. Он сидел под своим деревом и смотрел на непрекращающийся дождь. Он слушал шелест дождя. Он слушал, как гудят раздувшиеся, разбухшие от дождевой воды горные ручьи, перетаскивая скрежещущие о дно огромные валуны и подмывая корни деревьев. Он смотрел, как сходят с гор селевые потоки, подминая под себя попадающиеся на пути кусты, деревья и зазевавшихся животных. Ивор сидел и вдыхал мокрый почти как сама вода воздух. Каждый час Ивор поднимался, снимал с себя всю одежду и отжимал ее, чтобы одежда не промокла настолько, чтобы начать гнить. В шалаше Ивора было сумрачно и сыро. Спички отсырели, и Ивору не удавалось ни растопить печку, ни зажечь ночью свечу. Стены шалаша, плед, которым Ивор укрывался ночью, сено, на котором он спал - все было мокрым. Шалаш не удавалось просушить. Но Ивор не хотел покидать свой шалаш и переходить в деревянный дом. Ивор привык к своему шалашу. Спал он теперь завернувшись во влажный плед, лишь отжав его перед сном. Спал, сидя в дальнем от входа углу шалаша, свернувшись комочком, стуча зубами от холода. Спал мало, потому что было неуютно, холодно и сыро. Ивор не варил себе еду. Отсырели спички - огня больше не было. Ивор замачивал крупу в воде, бросал туда щепотку соли, ждал, пока крупа разбухнет и потом жевал это, сидя на своем чурбачке под пихтой.
         Дождь все шел. Люди приходили редко. Горные дороги сделались почти что непроходимыми. Да и забот у всех в долине хватало. Приходилось постоянно следить за тем, чтобы подмытый водой дом не рухнул и не задавил всю семью. Приходилось спасать от гибели домашний скот и птицу, добывая им хоть какой-то корм. Но каждые десять дней от каждой деревни долины собиралось по одному человеку посыльных, и они шли на гору к Ивору. Эти посыльные уже не брали с собой еду для Ивора, с рюкзаками им было бы вовсе невозможно одолеть опасный и без того подъем. Эти люди останавливались перед шалашом Ивора и молча ждали. Ивор знал, чего хотят эти люди. Ивор знал, что все в долине ждут вести о том, что дождь скоро кончится. Но он не мог лгать этим людям. Он смотрел им в глаза и отрицательно качал головой. Он разводил руками, словно бы извинялся, словно бы чувствовал свою вину за этот дождь. Пришедшие молча, не говоря ни слова, не проронив ни звука, даже не вздохнув, поворачивали обратно и медленно уходили прочь, понурив головы, растворяясь в серой пелене дождя.
         Дождь все шел. Земля насытилась водой, и воде больше некуда было уходить. В самых низких местах долины начали образовываться маленькие озерца воды. Дождь все шел. Озерца воды разрастались. Озерца воды начали сливаться друг с другом. Когда дождь становился немного потише, и Ивору была видна долина и серая поверхность дождевых озер, Ивор грустил. Он знал, что это означает. Была середина октября, когда затопило первое селение. Люди, успевшие спастись от наводнения, оставшись без дома, разбрелись по соседним селениям. Вскоре затопило еще одно селение и еще одно.
         Дождь все шел. Люди в долине стали задумываться, что же им делать. Пришедшие к Ивору посыльные спросили у него, может быть, всем стоит покинуть свои дома и идти в горы, чтобы наступающая вода не убила их. Ивор сказал, что да, в горах теперь безопаснее. И люди потянулись наверх. Они не могли взять с собой многого. Дома оставались запасы продуктов, дома оставались напуганные домашние животные и птица. За людьми шли только их собаки и кошки. Люди не могли взять с собой многого в своих маленьких рюкзачках. Но люди шли в горы, спасая свою жизнь. Дождь все шел. Дождь становился сильнее, и вода поднималась, по пятам преследуя уходящих людей. Люди учились бояться воды.
         Люди поднимались вверх большими группами. Обычно селение покидали все вместе, все сразу. Люди старались не отставать от своих групп. Люди медленно поднимались в горы, помогая друг другу. Люди шли вперед, поскальзывались, падали, поднимались, грязные, мокрые, со страхом в глазах и шли, шли. Люди хватались руками за ветки кустов и низких деревьев, подтягивались на руках и продвигались вверх по скользкому склону. Впереди шли самые сильные. Продвинувшись достаточно далеко, они кидали вниз отставшим длинные веревки. И отставшие обвязывались концами веревок, и отставших поднимали на веревках, иногда волоком по грязи. Но поднимаемые не роптали на это - лучше так, чем оставаться внизу и ждать встречи с водой. Когда попадались большие участки без леса и без кустов, скользкие крутые участки, которые по-другому нельзя было преодолеть, люди брали лопаты и выкапывали в мокрой земле ступени, и сильнейшие быстро поднимались по этим ступеням, быстро, пока их не успевал размыть дождь. Сильнейшие добирались до деревьев, закреплялись и, сбрасывая вниз веревки, вновь поднимали слабейших.
         Ночевали люди под большими деревьями, так, чтобы только не капало сверху. Палатки не разбивали, палаток не было. Костров не жгли, во всем лесу не осталось ни одного куска дерева, способного гореть. Люди сбивались в большие кучи, прижимались друг к другу, пуская стариков и детей в середину, чтобы те не погибли от холода, и так проводили ночи, забываясь ненадолго не сном даже, а мутной тоскливой полудремой, а по утрам, почти не отдохнувшие, снова отправлялись в путь. Сильнейшие из собак и кошек держались людей, слабейшие, не в силах одолеть подъема, скатывались вниз по скользкому склону и погибали, разбившись о камни или утонув в воде. У людей не было сил помогать своим животным.
         Люди медленно поднимались вверх. Люди видели, как рядом с ними, почти бок о бок поднимаются в горы дикие звери. Люди и дикие звери не враждовали между собой, у всех у них было одно общее несчастье. По ночам звери так же, как и люди, останавливались и отдыхали, и сильнейшие из них убивали слабейших, чтобы утолить свой голод. Слабейшие не пытались убегать, убегать было некуда. Слабейшие не пытались сопротивляться. Они только смотрели затравленным взглядом, в котором не было надежды на пощаду, и молча умирали. Люди были рядом и видели всё это. Люди медленно поднимались вверх.
         Наступил ноябрь. Дождь все шел. Люди наконец добрались до верхушек своих гор. Дальше идти было некуда. Люди ждали. Люди сидели на верхушках своих гор и ждали. На горах, покрытых лесом, люди сооружали деревянные навесы, чтобы укрываться от дождя. На горах, где леса не было, люди искали для жизни пещеры, выкапывали землянки. Рядом с людьми жили дикие звери и домашние животные - собаки и кошки, те сильнейшие из них, которые смогли дойти до верха вмЕсте с людьми. Все животные ходили среди людей безобидные словно овцы и, опустив голову, искали себе еду. Когда голод овладевал ими так, что терпеть не было уже сил, они отыскивали слабейших, выбирали из них самых слабых и сжирали их. Но всех слабых не убивали сразу. Звери будто, как и люди, осознавали, что дождь будет продолжаться долго. Когда еда кончалась у людей, они выбирали тех из диких зверей, - кошек и собак пока не трогали, - которые были пожирнее, и убивали их. Звери не сопротивлялись. Иногда казалось, что они были даже благодарны людям за то, что те помогают им закрыть глаза и не видеть ужаса приближающейся воды. Звери, как и люди, научились бояться воды.
         Дождь все шел. На самой высокой горе, на горе, где под высокой пихтой стоял шалаш Ивора, людей было больше всего. Здесь были все друзья Ивора: и мальчик с волосами цвета спелой пшеницы, потемневшими от дождя, любитель бабочек, и его отец Егор, и жена Егора, и другие дети Егора, и печник со своей женой и годовалым уже младенцем, и мать печника - старая женщина, сгорбленная своей старостью, передвигающаяся с большим трудом, которую печник и Егор поочередно несли в гору на руках. Был здесь и отец Василий, были и многие другие из тех, кого помнил Ивор.
         В шалаше Ивора жили бабочки. В шалаше Ивора жили Егор с женой и детьми, но в шалаше Ивора жили и бабочки. Они ползали по потолку, если, конечно, потолком можно назвать верхнюю часть внутри шалаша, и никому не мешали. Еще когда начался дождь, в самом его начале, когда бабочки, чтобы не замочить свои крылья, прятались под густыми ветками пихты, садились на нижние ветки, на ствол у корня, и кора пихты расцвечивалась их крылышками словно пестрая картинка, напоминая Ивору о солнце и о том, что небо было когда-то безоблачным. Постепенно легкие крылышки бабочек набухали, пропитываясь водой, и бабочкам становилось тяжело носить их у себя за спиной. Тогда-то Ивор и начал отбирать самых красивых из них. Он знал, что мальчик рано или поздно придет к нему на гору, и хотел сделать ему приятное. Он аккуратно брал бабочек и относил их в свой шалаш, где было хоть сколько-то посуше и потеплее, чем на воздухе. Другие бабочки, которым не хватило места в шалаше, через некоторое время погибли. Они, увлекаемые тяжестью мокрых крыльев, падали на землю и там медленно умирали, устилая землю разноцветным ковром. А те, которым посчастливилось оказаться в шалаше - жили. Ивор кормил их сахарным сиропом.
         Когда пришли люди, у кого-то из них нашлись спички, не промокшие, чудом спасенные от воды во время сложного восхождения, и у кого-то нашелся сухой листик бумаги, и кто-то расколол почти сухой табурет в деревянном домике на щепки, и бережно, аккуратно люди зажгли огонек, и огонек разгорелся, окреп, и его поместили в печку в деревянном домике. Огонь появился и в шалаше Ивора. Огонь в шалаш принесли в глиняном горшочке и пересадили в его печку, которая стала поначалу чадить, отвыкнув от огня, но потом разгорелась и стала усердно просушивать шалашик, его стены, сено, ветки, лежащие на полу и обогревать людей и бабочек. И бабочки оживились, просушив свои крылышки. По временам они, поев сахарного сиропа, пускались немного полетать в самом верху шалаша, там, где сходились ветки. И они кружились там, и крылышки их бились, словно пестрые лопасти маленьких ветряных мельниц.
         Ночью в шалашик набивалось много народа. Было тесно, спать приходилось полусидя, прижимаясь друг к другу. Днем в шалаше оставались только Ивор и мальчик. Они любили сидеть в тишине и смотреть, как ползают по стенам и летают вверху бабочки. Все остальные покидали шалаш. Маленьких детей оставляли всех вместе под присмотром нескольких старушек в деревянном доме. Подростки помогали взрослым - мужчинам и женщинам - в их работе. Работы было много. Отец Василий, - его по молчаливому согласию все признавали главой колонии на вершине горы, - велел валить деревья и строить дома.
         Придя на гору, отец Василий первым делом нашел Ивора и отвел его в сторонку. Они сели у самой кромки воды. Они смотрели на воду и слушали дождь. Отец Василий сказал, что, может быть, с наступлением холодов вода замерзнет и перестанет прибывать. Ивор зачерпнул воду рукой и попробовал ее на вкус. Отец Василий тоже зачерпнул воду рукой и попробовал ее. Вода была соленой. Море никогда не замерзает. Отец Василий задумался. На следующий день отец Василий велел людям строить большие плоты с навесами от дождя.
         По вечерам шалашик наполнялся запахом пота, запахом мокрой земли, запахом распиленного дерева. Уставшие за день люди, насквозь промокшие под дождем, скидывали с себя одежду, развешивали ее сохнуть над печкой, ели свой ужин и устраивались ночевать, просто опустившись на пол и привалившись к тому, кто оказывался рядом. Дневная работа от восхода солнца до заката заставляли людей не думать о своих тревогах. На лицах людей вновь можно было увидеть улыбку. Болтая перед сном, шумели, шутили и иногда смеялись. Но мысль о надвигающейся воде не оставляла людей, ее можно было увидеть, заглянув поглубже в их глаза.
         Отец Василий жил в бане вместе со своим пономарем и тремя старушками. Он звал Ивора переселиться из тесного шалаша к нему, где было посвободнее. Ивор отказался. Ивор привык к своему шалашу.
         Дождь все шел. Начали исчезать под водой горные хребетики, сначала самые маленькие, потом все более и более высокие, те, на которых были люди. Отец Василий велел ускорить постройку плотов. Он выбрал десять мужчин, посадил их на готовые уже два больших плота и велел объезжать затапливаемые горы и спасать людей. Спасенных свозили на самую высокую гору. Людей на горе становилось все больше и больше. Построенных домов не хватало. Весь лес был срублен, строить было не из чего. Людям негде было укрыться ночью от дождя и холода. В шалаше теперь ночевали стоя, не удавалось даже присесть. Дождь все шел. Вода подходила ближе.
         Еда закончилась. Диких зверей не осталось - все были съедены. Отец Василий велел убивать кошек и собак. Людям надо было есть, люди должны были выжить. Целыми днями по маленькому островку, в который превратилась теперь самая высокая гора, бродили голодные люди. Деревьев не осталось, рубить было нечего, строить было не из чего. И люди бродили под дождем, и в глазах их отражалась наступающая вода. Люди искали себе пищу. Люди пытались ловить рыбу. Но отойти далеко в море на плоту никто не решался, да и лески с крючками ни у кого не оказалось. Раскопаны были все мышиные норы. Мышей ели сырыми, не отделяя мясо от костей - так было сытнее. Стоило дождевому червю появиться на поверхности земли, к нему тут же тянулось три или четыре руки. Червей делили и сжирали прямо на месте, скрытно, чтобы не увидел кто-нибудь еще, чтобы не пришлось еще с кем-нибудь делиться своей добычей. Желудки старых людей не могли переварить мясо диких зверей, кошек и собак. Старые люди слабели и умирали. Умерших не хоронили в земле - свободной от воды земли оставалось совсем немного. Скоро земли могло не хватить и живым. Умерших привязывали к толстым бревнам, привязывали помногу, по десять, пятнадцать, двадцать, словно виноградные гроздья и хоронили в воде, просто отталкивая бревно от берега. Вода все прибывала.
         Однажды Ивор застал днем в шалаше человека, который собирал со стен бабочек и пожирал их, почти не разжевывая, только запивая водой. Лицо и губы человека были вымазаны пестрой пыльцой с крыльев бабочек. На вошедшего Ивора человек не обратил никакого внимания. Ивор постоял у входа, переминаясь с ноги на ногу, глядя на человека, занятого своим делом. Потом Ивор вышел из шалаша.
         В шалаш Ивор больше не возвращался. Он поднялся на самую вершину горы и сел там на большом камне, закутавшись в большой кусок брезента. Вечером в шалаше никто не вспомнил об Иворе. Просто стало немного посвободнее. Только мальчик на следующее утро разыскал Ивора. Большой камень на самой вершине горы был, пожалуй, единственным местом, куда не заходили люди. Камень продувался всеми ветрами. Здесь нельзя было найти земляных червей, чтобы утолить свой голод. Здесь негде было укрыться от дождя. Здесь было холодно и неуютно. Ивора, казалось, все это не смущало. Он сидел, одинокий, и задумчиво смотрел на горизонт. Мальчик как мог помогал Ивору согреться. Ночью он разогревал на печи камни, заворачивал их в тряпки, чтобы не обжигать руки, и относил Ивору. Несколько раз он приносил Ивору дождевых червей, но Ивор не стал их есть.
         Дождь все шел. Прибывающая вода затопила последний видимый вблизи горный хребет. Теперь самая высокая гора стала самым одиноким маленьким островком в большом океане. Люди смотрели на пустынный горизонт. Люди уже не могли ни о чем думать. Люди разучились думать. Люди умели теперь только бояться.
         В один из последних дней вода подошла к поляне, на которой росла когда-то одинокая пихта, которую срубили, как и все деревья на острове. Отец Василий послал людей найти Ивора. Но никто давно не видел Ивора. Тогда отец Василий отыскал мальчика, и тот привел его на одинокий камень на самой вершине горы. Отец Василий сел рядом с Ивором. Они долго сидели молча и смотрели на горизонт. Отец Василий заговорил. Вода подошла к поляне. Ивор молчал. Остров скоро станет мал для всех людей. Ивор молчал. Отец Василий смотрел на Ивора и слушал, как дождь стучит по брезенту, которым укрывался Ивор. Отец Василий сказал, что, кажется, пора всем садиться на плоты и покидать остров. "Зачем?" - спросил Ивор. "Надо же что-то делать. Может быть, мы найдем большую землю", - сказал отец Василий. Ивор пожал плечами. Отец Василий спросил, хочет ли Ивор отправиться со всеми на плотах. Ивор сказал, что нет, он останется на острове. Отец Василий сказал, что ему жаль будет расставаться с Ивором. Они посидели еще немного молча, и отец Василий пошел собирать людей.
         На плоты погрузились быстро. Люди словно уже давно с нетерпением ждали этого. Людям надо было что-то делать. Ивор спустился проводить отплывающих. Все с удивлением смотрели на одинокую фигурку Ивора, не пожелавшего покидать свою гору. Последним на плот вспрыгнул мальчик. Он хотел остаться с Ивором. Отец грозил ему с плота пальцем и сердито звал его. Ивор сказал мальчику, что родителей нужно слушаться. Ивор потрепал мальчика по волосам цвета спелой пшеницы и подсадил его на плот. Мальчик долго махал Ивору с плота рукой. Он махал до тех пор, пока мог еще разглядеть одиноко стоящего Ивора на одиноком острове. Ивор улыбался мальчику.
         Ивор походил взад-вперед по своей горе, по опустевшей поляне. Ивор зашел в одинокие дома. Ивор зашел в свой шалаш. В печке еще теплились угли. Кроме огня, уплывшие люди ничего не оставили на его горе, только пропитавший всё запах страха. Ивор опустился и сел на землю. Он был рад, что в его шалаше снова тихо.
         Утром следующего дня к берегу прибило бревно, за которое из последних сил держался мальчик, тот самый мальчик, друг Ивора. Одежда его была изодрана, лицо, руки и тело были в крови. Раны мальчика омывала соленая вода, причиняя нестерпимую боль. Оказавшись на суше, мальчик потерял сознание. Ивор поднял его на руки и отнес в шалаш. В тепле мальчик вскоре пришел в себя и слабым голосом рассказал Ивору, как на плоты напала стая огромных безжалостных рыб. Рыбы переворачивали плоты своими хвостами и пожирали людей, оказавшихся в воде. На глазах мальчика погибли его родители, его друзья. Погибли все. Мальчик не знал, почему его самого рыбы не тронули.
         Рассказав всё это, мальчик обессиленно опустил голову. Мальчик потерял очень много крови. Через час он умер на руках у Ивора. Ивор похоронил мальчика, привязав к бревну и, последний раз погладив его золотые волосы, оттолкнув от берега. Ивор не стал хоронить мальчика в земле, он знал, что вода все рано скоро придет и заберет себе эту землю. Ивор посмотрел на пустынный горизонт и понял, что он - последний.
         Через день вода забрала шалаш Ивора. Ивор переселился в маленькую пещерку в скале под тем камнем на самом верху. Еще через три дня ночью Ивор почувствовал, что вода разливается по полу пещерки. Ивор забрался на камень и сел. Он наблюдал за тем, как медленно светлеет небо. Ветра не было. Было слышно, как крупные капли дождя разбиваются о камень, стучат по брезенту, шлепают по воде. Было видно, как капли выбивают из воды маленькие фонтанчики, по форме тоже напоминающие капли. На поверхности появлялись и тут же исчезали пузыри. Ивор улыбнулся, вспомнив, как в детстве кто-то говорил ему, что пузыри на лужах рождает только тот дождь, который еще не скоро кончится. Ивор улыбнулся и вспомнил всех своих друзей, сколько их было у него за всю жизнь. Ивор вспомнил отца Василия, вспомнил Егора, вспомнил мальчика с волосами цвета спелой пшеницы, вспомнил многих других.
         Ивор еще улыбался, когда камень, на котором он стоял, скрылся под водой. Ивор встал на ноги, отбросил в сторону брезент, подставил лицо дождю, умылся. Он оглянулся вокруг и подумал, что никому из живущих на земле не дано было увидеть такого. Вода была везде - снизу, сверху, вокруг. Куда ни посмотришь - всюду была вода. И ничего кроме воды не было.
         Вода прибывала. К полудню она достала Ивору до пояса. Потом она достала до его груди. Ивор стоял неподвижно и вслушивался в то, как морская соль, размачивая, разъедая корочки и коросты, жгла ссадины на ногах, на теле, вслушивался, как холод скручивает судорогой пальцы рук. Вслушивался и стоял. Поднялся ветер и поверхность воды покрылась рябью. И Ивор всматривался в эту рябь, в эту воду. Он смотрел на поверхность воды, тревожимую лишь ветром. Он смотрел на поверхность воды, где не было и мысли о нем. Иворе. Мысли о последнем из людей. Не было мысли о людях.

© Григорий Трегубов


На большую землю