Рой Аксенов

Слова о Гауссе и Анне

Эта встреча никем не воспета,
И без песен печаль улеглась.

- 1 -

Он впервые повстречал Анну в двадцать втором или двадцать третьем году. Она не заметила его, а он только и смог удивиться, как это она ухитряется с небрежной улыбкой говорить своей спутнице:
- Но, ma cherie, это нелепо.
Все было нелепым. И на этом общем фоне слово "нелепый" теряло всякий смысл; а она подбирала его и непринужденно наполняла новыми значениями, так, словно это занятие было для нее повседневным.
Он совсем ее не знал, поскольку был уже давно мертв и перестал интересоваться такими вещами.
В то время для Анны все заканчивалось, и никакого просвета не виднелось. С ней бывало уже такое, и ей хорошо было известно, что даже дурное не может оставаться нескончаемым; но зная это разумом, душой она поверить не могла. А для Анны в этом тандеме ведущей всегда оставалась именно душа.

- 2 -

Не знаю, отчего подобные истории называют романтическими. Во всей этой глуповатой цепи со-бытий не было никакой романтики; а было только смутное недопонимание, сколько-то идиотизма и ненависти, и немного колдовства.
Если Анне и был интересен Гаусс, то лишь по велению неписанного долга; между близкими людьми принято интересоваться друг другом. Единицы, отходящие от этого правила смотрятся белыми воронами, хотя, право, они такие же в точности, как и все остальные.
Гаусс физически ощущал поток напряжения, струившегося меж их телами. А она просто превращала это чувство в слова - и тем убивала чувство, зиждя на его битом кирпиче что-то новое, только свое.
Гаусс не чувствовал в себе этой способности разрушать и строить структуры, разрушать+строить, которая и отличает человека от человека. Он умел единственно бродить в потемках, ощупывать слоновьи хвосты, сотворенные кем-то еще, и описывать их свойства и поведение в меру своих скромных сил фиксатора действительности. Человек-нитрат серебра.
По утрам Гаусс долго стоял у окна и бормотал в серую муть:
- Но впрочем, что же, что мне до зари?.. - затем хватался за голову, шипел, плевался и бил кулаком по подоконнику, понимая, как ложен и ненастоящ он по сравнению с Анной.
Даже если бы она была мертва... Он не смог бы стать живым вновь. Гаусс чувствовал огромную пустоту в своем прошлом. "Глупо", - думал он, - "под влиянием минутной страсти", - а мертвым и бессмертным любая страсть кажется минутной, - "вдруг осознать, что все прожитое было лишено смысла; что все было неверно". Он пытался и не смел переломить себя - это означало бы сдачу, полную капитуляцию. Капитуляция мертвеца называется забвением.

- 3 -

Быть может их объединяла какая-то эта неуловимая питерскость и даже ленинградскость. И глаза, губы - лукавство которых, такое разное и такое схожее, служило печатью на их клятвах. Но больше у них не было ничего. Гаусс и Анна, Анна и Гаусс, - как бы их назвать? по ночам Гаусс состригал у Анны пряди волос, но это лишь придавало ей сил.
Гаусс купил было в лавке флакон средства для ращения волос, но выкинул его, не доходя до дома - поскольку дошел до отчаяния. Гаусс был слишком разочарован и слишком умен для того чтобы прибегать к таким низким шаманским манипуляциям - слишком велика была его голова.
Голова у Гаусса была здоровенная. Да и вообще временная перспектива тем и отличается от пространственной, что размеры удаленных объектов в ней зачастую кажутся больше, а не меньше действительных.
- Огромный воздушный шар, - говорил себе Гаусс, - исполинский мыльный пузырь. Титаническое ничто.
Он садился в углу и терзал себя неразрешимыми противоречиями. Он падал перед Анной на колени и молил о пощаде.
Но татарам-то все едино. Их довольно гоняли по крутым маршрутам. Довольно! довольно! Откуда было знать татарке, что этот маршрут - круче всего в земной жизни?

- 4 -

- Когда я умру, - сказала вдруг Анна, - одна из моих душ попадет в рай, а три или четыре - в ад.
Большая комната, черным стены, белым окно.
- А остальные?
- А остальные развеются без следа, поскольку малы видом и не бессмертны.
Гаусс долго смеялся, а часы все показывали 13:00. Часы лгали, как лгала Анна.
А они-то собирались покончить со всем до полудня.
Конечно, все это мелочи, все это неровности. И CHAЯLY, и Гауссов в мире так мало, что /как бы/ и вовсе нет. А уж анн и пуще того стоит причислить к существам химерическим, к ночным галлюцинациям и сплетениям строчек.
Гаусса на самом деле уже не было. Однако попытайтесь-ка выбросить эту глыбу из своей действительности! Разве только сделаете вид и повернетесь спиной.
Вотще.

- 5 -

К счастью, Анна умерла, - рано или поздно это должно было произойти, но им обоим было слишком трудно поверить в долгожданное, - Анна умерла. Я не знаю, что происходило у них там, по ту сторону, но развязка вышла счастливой.
Анна умерла.
Гаусс плакал, как плачут все люди, когда умирает самое дорогое им существо; и хоть для Гаусса и Анны это было не концом, но началом - все равно печально и горько было принимать смерть; такую важную смерть.
Я надеюсь, что как-то они свыклись с этой /нелепостью/, у Гаусса доставало времени на то, чтобы привыкнуть ко всему, а Анна - глупышка, мотылек Анна - была все же созданием исключительным. Да-да, конечно, они привыкли.
Сможем ли привыкнуть мы? Едва ли. Ведь для нас они так и остались - разделенными. А надо ли нам привыкать? Что нам до таких материй? Пусть их.
Да и как по-другому? Река Иордан течет себе, и нет ей дела до живых и мертвых; а живым и мертвым нет дела до тех вод, что их разделяют.

---

© Рой Аксенов, 2002.


Пусть их