Рой Аксенов

Четыре курочки и аль-Абак

in sudore vultus tui vesceris
pane donec revertaris in terram
de qua sumptus es quia pulvis es
et in pulverem reverteris

Gen 3:19


Обыкновенная сказка о Курочке

(добрым молодцам уроков - в т. ч. взаимоисключающих - насчитано не менее двадцати двух)

     Жыла-была Курочка. (А дело происходило, надо сказать, в одном весьма передовом Курятнике весьма цывилизованной иллинойсщыны.) Жыла - и была - она довольно хуёво, потому что нифига ни разу не вписывалась в окружавшый ея сплочонный коллектив. В то время как все сознательные куры упорно трудились на благо прогрессивного чэловечыства, высирая из себя по четыре-пять ыиц в неделю вместо положенных девятнадцати в год, Курочка откровенно сачковала, шалавила по кустам и вообще вела себя недостойно. За что неоднократно подвергалась остракизму в довольно вербальной форме; но это ей было как с гуся вода.

     На всякое дружыское увещывание Курочка умела покласть бóлтыч; и могла бы дажы, - будь на то ея жылание, - обложыть увещывателя в четыре слоя, но почитала западло говниться с цывилами, и потому просто тихо съябывала крысятничать на помойку.

     Да, Курочка была Настоящый Панк, а не какой-нибудь петух с ирокезом1.

     Вообщэ нелегко ей приходилось. На всяком серьезном предприятии кто не работает - кашы не получает; а Курочка, понятный чэреп, не работала. И, естественно, работолюбивые и ыйцэкладущые товарки ея хавкой делиться с нею и не собирались, - с какой бы такой блядь радости?! Так что перебивалась Курочка всякими помойными чэрвяками да отбросами; она, впрочэм, не жаловалась, поскольку осознавала вполне, что путь панковского самовершэнствования требует жэртв в форме неухожынности и оголодавшысти.


     Основной продукцыей Курятника в то время было патентованное ыйцо с повышынным содержанием кальцыя и стронцыя; такжы было налажыно производство новых, улучшынных ыиц прогрессивной кубической формы, особо удобных в хранении и употреблении. Товары эти пользовались большим спросом на внутреннем и зарубэжном рынках, а потому благосостояние Курятника прирастало, и шырилась слава его.

     И лишь блядская Курочка здорово портила показатели всей шарашке, ибо отказывалась она нести ыйцо дажы бы и простое, а о современном, конкурентоспособном продукте и речы не заходило. Из соображэний политкорректности2, однако, Курочку не подвергали запизжыванию лапами; а держали на предприятии для понтов и чтоб скостить налоги.

     Ну и чморили, конечно. Надо жы нормальной куре кого-нибудь чморить.

     Вот, например, когда главная кура второго цэха снесла золотое ыйцо: пришла вечыром Курочка домой покемарить, а там общыкорпоративное собрание относительно новых перспектив и достижэний. Главная кура смотрела орлом и вообщэ дохуя выебывалась; на гузке у нее было понтовое клеймо "кура of the month", того и смотри усрется от гордости.

     А тут заваливается панк-Курочка, и сразу как-то, одним фактом своего присутствия, всех конкретно опускает.

     Прочые передовые куры, разумеется, сразу собрались вокруг отщыпенки и давай ей золотое ыйцо совать: да ты смотри, мол, малахольная, чё люди делают, если надрочатся как следует.

     - Ну чё, корявая, кисляк тебе такое ыйцо снесть? - издевались куры, пытаясь растормошыть дзенское спокойствие ненормальной.

     А Курочка лишь нагло показывала им дабл-факи и вообщэ не поддавалась на провокацыи. (Но - не стану пиздúть - на душэ у нее было немного муторно.)

     Сознательные куры перенимали опыт, и вскоре в Курятнике было налажыно массовое производство золотых ыиц, отчэго вэвэпэ вырос вдвое и процветанье достигло невиданных высот; а в отделе R&D зазвучало все чащы загадочное слово "фабержэ".

     Курочка жы вполне сохраняла спокойствие, и только однажды ляпнула на конкретном умняке:

     - Золото на кашу меняете, крысьё.

     Что, впрочэм, списали на творчыскую импотенцыю и завистничэство.


     Однако пришол день, ударил час, и случылось, что должно. Курочка, почувствовав неясное томление в членах, уединилась на вершыне любимой мусорной кучы, и с грустию смотрела на закат, - как вдруг распахнулись некие неведомые заслоны в душэ ее; и извергла она из чрева своего Ыйцо.

     Ыйцо получилось маленькое, и не очень беленькое, потому что в Курочкином говне. Но трудно дажы передать, с какою нежностию смотрела она на него, и как трепетало серццы ея, пропуская удары по два, по три. Курочка острожно подхватила Ыйцо крыльями, и как-то сразу поняла, что сдать его приемщыкам - не сможыт. И не потому дажы, что западло. А потому, что Ыйцо было родное, близкое и неотъемлемое. В концэ концов, Курочка вынашывала его долгие годы, и почти что в самой душэ своей; а не так - хуяк, пиздык, в тару и на рынок.

     И Курочка спрятала Ыйцо в мусоре, и ходила ночами - тайком - любоваться им, и прижымать его к себе, и цэловать; и странное тепло преполняло все ее панковское тельце.

     И так продолжалось некоторое время.

     А затем из Ыйца вылупился цыпленок.

     Да.

     И вот тут-то все и охуели, потому что никогда такого раньшы; и кто бы мог подумать; и что бы это значыло? и тэ дэ в том жы роде; ну да вы себе представляете. Произошли волнения, и жызнь Курятника никогда уж не возвернулась в привычное гнездо.

     Конечно, Курочку за такие гэги мигом этапировали на гриль, а цыпленочек был гадкий и вскорости подох.

     Но все-таки.


     1 см. эстонские декоративные панки в Encyclopaedia Maxima mundi, vol. XXXVII, pp. 157-212

     2 вероятно, это была черная одноногая Курочка


Курочка рабби

     - ...не беспокойся, - сказал рабби, - все будет хорошо.

     В одном селении жил весьма почтенный муж по имени Ицик. Лично я полагаю, что было это близ Толедо, но ранние комментаторы, сговоришася и утратя стыд, кивают все сплошь на Жмеринку.

     Это было близ Толедо, я вам говорю.

     Ицик был мужчина уважаемый, ибо соблюдал установления и имел высокий лоб мыслителя. Более того, за этим лбом, я скажу вам, было кое-что, чего весьма не хватает Иоханану-дурачку с Липовой улицы.

     И серьезные люди высоко ставили Ицика за сметку и хватку, а женщины указывали на него непутевым мужьям, укоряя и кляня свою долю; ибо поистине дом Ицика был полная чаша.

     Однако же у Ицика была одна такая маленькая проблемка, - и эта проблемка, верьте мне, не чета тем, с которыми всякие шлимазлы приходили к дедушке Фрейду. Потому что в какой мере дальние и посторонние уважали Ицика, в такой же ближние его ненавидели и презирали. Жена называла его бесчувственным чурбаном, дочь говорила, что он ее не понимает, а мать Ицика утверждала, что Г-сподь наказал ее, принудя разродиться ехидною.

     На счастье, неподалеку обитал один премудрый рабби, что отличался большим живолюбием, ибо во всяком существе, во твари земной и небесной, и в гадах морских и болотных, мог видеть искру Б-жию и чудо сотворения. Оттого-то и умел он каждому мятущемуся подать добрый совет, как легко прозревал суть человеческую и пылал любовью.

     Жил этот премудрый рабби на отшибе, среди трав и зверей, и особенную, пожалуй, приязнь питал к хроменькой курочке, что ютилась у него в ветхом сарае; не для выгоды иль пропитания, а просто так, ради внутреннего сродства.

     А об имени его - не стану повторять все бредни ранних комментаторов, ибо они, безусловно, лишены были всякого соображения и тьфу на их могилы.

     На самом деле это был рабби Шломо бен-Констатинопольский. К нему-то и пришел за наставлением несчастный Ицик, и повел такие речи:

     - Послушайте, рабби Шломо, и скажите, что мне делать, потому что хоть мужчина я в людях уважаемый, все ближние мои твердят, что не человек я, а кусок холодного мрамора; и высказывают они мне пожелания скорейшей смерти, чтоб перестал отравлять все живое своим присутствием. А ведь дела мои хороши, и долженствующие заботы я проявляю как следует, и нет же ничего такого, в чем меня в действительности можно было бы упрекнуть.

     И на это так сказал ему рабби Шломо, немного поразмысля и вдохнув:

     - Бедный Ицик! все несчастья твои от головы (как и все твои счастья). И если хочешь умерить одно - придется умерить и другое. Не проникай же так глубоко разумом своим в суть вещей и событий, научись отказаться от выгоды, и не будь столь сноровист в делах ежедневных; а тогда и твоя почтенная мать с радостью повернется к тебе, и дочь не станет бояться тебя, и снова сможешь ты возлечь с женою, не страшась понести от нее тяжких ранений. Так уж все повернется, послушай старого рабби. Прими этот мой совет, Ицик; а больше тебе ничего не остается.

     Однако ж Ицик, хитрый умом как всегда, захотел найти, не потеряв, и продать что-нибудь ненужное, не приобретя предварительно чего-либо ненужного; а так дела не делаются, это вам всякий скажем что в Жмеринке, что в Толедо. И завязалась из казусов и оговорок приятная беседа; а рабби бен-Константинопольский словно бы и рад был послушать умного человека да поговорить с умным человеком. И постепенно приятная беседа перешла в жаркий спор, а жаркий спор - во вкусный обед с застольным разговором. И в один чертовски знаменательный момент рабби Шломо, потрясая сочной жареной ножкой своей любимой курочки (а Ицик кушал вторую ножку), сказал:

     - Послушай мне, Ицик, еще раз: кто много думает головой - забывает думать сердцем, и оттого получаются многие беды. Вот что; я расскажу тебе одну печальную историю, - тут рабби, горестно вздыхая, доел ножку и продолжил новым голосом. - "В одном селении жил весьма почтенный муж..."

     - Постойте, рабби, - заволновался Ицик, - что же это вы делаете? Ведь так мы застрянем тут навеки, и не останется для нас никакого выхода, ни смерти, ни последней страницы, и Страшный Суд не состоится никогда? - можно ли так?

     - Не беспокойся, - ответил рабби. - Все будет хорошо.


Черная Курочка и другие подземные жители

     Девочка-девочка, ты спишь в своей кроватке на шестом этаже, а под тобой этаж пятый, и этаж четвертый, и еще три этажа. А дальше подвал и земля.

     И под землей живут подземные жители. (Ты, девочка, могла бы и сама догадаться; что я тебе как дуре объясняю.)

     А самый главный среди подземных жителей - Черный Фермер. Он сидит в своем Черном Доме, курит Черную Трубку, набитую Черным Табаком, и вынашивает черные-пречерные планы. На его черных полях растет Черная Пшеница и Красная Кукуруза, в его черном огороде растет Черная Капуста и Красная Репа, а на его черном скотном дворе живут страшные-страшные подземные звери.

     И все эти звери жаждут чужой крови и смерти, и нет им слаще, чем задушить спящего.

     Кровавый Кабан ночами выбирается в город, у него длиннющие пустые клыки; и когда он приходит к детям, которые играли на стройке, он высасывает из них всю кровь, а об некоторых - чешет свою острую щетину, так что они потом заболевают, и ужасно мучаются, сами с себя сдирая мясо до костей.

     Синюшная Корова сует спящим детям в рот свое синюшное вымя, и бодает до смерти синюшными рогами, и поутру родители находят на ковре синюшные отпечатки копыт.

     И много еще у Черного Фермера разных зверей и птиц, и даже гадов (есть у него Зеленый Змий, который заползает к людям в горло, так что они умирают от невыносимой тошноты), - и все они бродят ночами по городу, шуршат-шуршат по улицам, заглядывают в окна, и терзают кого попало.

     И только Черная Курочка никуда не ходит. Она сидит тихонько в черном сарае и несет яички. Ближе к утру за ними приезжают черные грузовики, и развозят яички по городу. А там из них делают omelettes и глазуньи, варят их вкрутую, всмятку и в мешочек, и добавляют во всякие разные вкусные штучки - в пирожные и торты, - а некоторые даже пьют эти черные яички сырыми.

     А что от этого бывает - сама догадаешься. Ты ведь умная девочка.

     Девочка-девочка, Черная Курочка уже снесла для тебя яичко.

     Лучше бы тебе не просыпаться.


Кура и Чкалов

(underground aviation)

     Есть некоторые животноводнодческие истины, что должен знать каждый. То есть, что гусь свинье не товарищ. Что свинья грязи найдет. Или там - что куры не летают.

     Вот если тараканы летают только вниз и плохо - куры не летают вообще.

     Технически, конечно, куры летают, ага, - с забора да на забор. Но на практике это трепыханье не дотягивает даже до тараканьего неряшливого планирования; и довольно наводить тень на плетень.

     А еще, кстати, следует следует помнить, что кура - она как человек. Разная она бывает. Бывает домовитая, бывает распиздяистая, а бывает вовсе мечтательная. И вот, иные мечтательные куры мечтают, чтоб летать - вообще там или же в жаркие страны (а иные, конечно, не мечтают - как люди, я ж тебе говорю). И как раз среди таких особенно высок процент нечаянных самоубийц. Бывают, да, курьезные случаи, - вроде как одна пеструшка спрыгнула в элеватор, - но в основном довольно все банально: убежала со двора, скок в овраг, светлая память.

     А у нас на селе стоял еродром. И, понятно, на нем самолетики.

     Ну и представь себе: середина декабря, на дворе - сплошной кошмар, и тут очередная кура подается в икары. Ладно бы колхозная, хер же, своя, родная. Ну там, и овраги обошли, и колодцы... Нигде нет, вовсе сгинула, видать.

     Потом-то нашли её, болезную. Но уже много позже. Странная вышла история.

     Дело было вот как.


     Она бежала, дрожа от холода, пальцы отмерзли почти совсем; и чудилось ей, что еще немного этого жуткого мороза, и она действительно оторвется от земли и полетит - просто так, безо всяких. Но то, конечно, была одна лишь иллюзия, и кура это прекрасно понимала.

     Нет, она была не из тех, что трепеща коротенькими хилыми крылышками разбиваются на острых камнях; и не сумасшедшая культуристка - те целыми днями возились с гайками где-нибудь в укромном месте, но вотще, и они разбивались тоже.

     У куры был ясный и сознательный план: она хотела прокатиться на железной птице, или на летающем сарае, или, - попросту, - на самолете. Совсем немного, один лишь раз. Чуть-чуть. Кому же надо много? (Бедная кура не знала, что на следующий день три десятка отборных кур - и ее тоже - собирались отправить самолетом в райцентр - на смерть, конечно, но разве это не все равно? Она не знала, и потому этот побег в метель, во тьму.)

     До аэродрома было километра четыре, и она пробежала этот путь за пределами всякой курьей возможности. Перед глазами у нее маячил страшный призрак поимки: сразу в суп, или на цепь, как какого-нибудь кабыздоха, будут бить ногами, позор и боль, и тогда уже никогда, даже если снова свобода, сломленные не летают.

     У нее совсем уже не оставалось дыхания, одна мечта, когда показались аэродромные строения; и они были все ближе и ближе, и тут кура разглядела, как к стоящему на вэпэпэ самолету уверенно ступает высокий человек. Трудно даже поверить (никто и не верил), но она знала этого человека. Это был шанс - единственный шанс - другого не будет никогда - тот единственный и великий шанс, который был так нужен ей. Она не думая метнулась к человеку, и все слова, что можно было бы сказать, потерялись, и она просто закричала; человеческим, срывающимся голосом.

     - Товарищ Чкалов! - крикнула кура срывающимся голосом. - Товарищ Чкалов, я узнала вас! узнала по фотографиям! Подождите меня, товарищ Чкалов! Мне нужно, мне очень нужно!..

     Чкалов (это был он) потерялся. Он стоял в немом изумлении, и не двигался с места, пока кура не подбежала к нему, оскальзываясь и задыхаясь.

     - Товарищ Чкалов!.. - она визжала и хрипела, и хохотала, как гиена. - Мне очень... Мне один раз пролететь, мне пять минут! - она упала перед ним на колени, прижимая крылья к деликатесной грудинке. - Я умоляю!!!

     - Это что же, курица, - сказал Чкалов невпопад и прижал ладони ко лбу.

     - Да, да! я! Прошу вас, пожалуйста!.. Я так хочу летать! - она обессиленно замолчала, только глядела на летчика круглыми изможденными глазами.

     - Ага, - сказал Чкалов и приник к фляжке. - Ага, - повторил он минутой позже, косо взглядывая на куру, - ну что же, если оно так, то, тогда, конечно... Иди на руки.

     Кура, не веря себе и ему, не веря всему, что было, вспорхнула на руки к летчику, и не могла дышать. От острого запаха его летной формы она была почти без памяти, и только короткая мысль крутилась - не может быть, не можетбыть, неможе...

     Она, в сущности, никогда не верила в успех, все это было слишком, чересчур фантастично; полный бред. И вот же - час невозможных усилий, сто двадцать - или меньше? - слов, и ее мечта уже готова сбыться, будто и ждала только того, такой малости.

     (В это время Чкалову мерещилось куриное филе в грибном соусе.)

     Они подошли к прекрасному стальному истребителю гордых линий, и Чкалов осторожно пустил куру в кокпит. Заработал мотор. Кура забилась в самый тайный угол, чтоб быть невидной и неслышной, и самой видеть и слышать как можно больше - по принципу сохранения - она хотела бы видеть все; но согласилась бы даже на самую малость, - чувствовать внутри это странное замирающее переживание полета. (Она смутно догадывалась о нем.)

     Чкалов был уже рядом, он щелкал, дергал и озирался, а потом улыбнулся широко и бестрепетно, и:

     - Поехали! - крикнул Чкалов и захлопнул фонарь.

     Надсадно взревел М-88.

     Была середина декабря.


Удивительная история волшебного аль-Абака, и рассказ (а равно сокращенное перечисление) о странствиях его

     Мухаммед бен Муса аль-Хорезми (именем которого впоследствии назвали алгоритмы) сидел в своей весьма скромной комнатушке и писал замечательную книгу - "Китаб аль-джебра в'аль-мукабала" (именем которой впоследствии назвали алгебру).

     Писалось плохо. Аль-Хорезми очень хотелось кушать.

     Потому что, не скрою от вас, он был ученый совершенно типический, и у эмиров да халифов, власть предержащих, благосклонности не снискал, и невелики были средства его, и голодными были времена его старости.

     А в тот день, где начинается эта история (да благословит Аллах рассказ и рассказчика, и вас, слушающих), желудок аль-Хорезми злобно бурчал от голода с самого утра, отвлекая от возвышенных мыслей и рассчетов. Потому призвал аль-Хорезми Зухру и Зульфию, что помогали по дому старому математику из сердоболия, а не из сребролюбия, и ласково просил их поскрести по сусекам, намести сколько-нибудь муки, да спечь для утоления голода хоть бы какой пресный хлебец.

     Однако же не нашлось в доме аль-Хорезми не только муки, но даже пыли, - ибо Зухра и Зульфия содержали дом в великом порядке, - и лишь на малом абаке, до которого женщинам непозволительно было касаться, оказалась самая чуточка пустынного праха.

     Вот из того праха Зухра с Зульфией и сообразили малый хлебец, да не простой, а с причудою. Как стали доставать хлебец из печи - завопил он диким голосом, отрастил какие ножки, и брысь в сундук.

     Многия были удивления.

     Так и появилось на свет загадочное существо, которое назвали "аль-Абак", что значит - "из абака". И росло оно не по дням, а по часам, и оказалось весьма похожее на человека, поскольку имело ноги, руки, рассудок и весьма любопытный длиннющий нос; а равно и все прочее, что полагается.

     И аль-Хорезми, преодолев голод, не стал его есть, а вместо того назвал себе сыном, и всячески холил, взращивая.

     А когда возмужал аль-Абак, обнаружились у него многие таланты, главными из которых были особое сродство с числами и пытливый ум, так что поистине стал он подмогой и утешением старому математику; однако же были и недостатки, и среди них - непоседливость, самоуверенность неподобающая и кругловидная пухлость; и ведомый дурными сторонами натуры своей, в некий горестный день аль-Абака, возжелав изведать новое и необычное, пришел к аль-Хорезми с такими речами:

     - О отец сердца моего! Я отправляюсь в великое путешествие, ибо влечет меня жажда познания, и хочу я повидать мир, и счесть все устроенное Аллахом под небом.

     Опечалился аль-Хорезми, потому что велики были годы его, и не было ему иного утешения, кроме книг и аль-Абака; но тем не менее благословил названного сына и с тяжелым сердцем отпустил в дорогу.

     Хотел еще аль-Хорезми дать аль-Абаку пять динаров на пропитание, но тот отказался с полным почтением; ибо - сказал он - зачем нужны мне эти деньги, если все числа мира - мои? Оставьте их себе, папа.


     И отправился аль-Абак ходить по миру, но не стал заворачивать в города людские, потому что малы были их числа, а скитался по пустыням, считая песчинки и капли всякого дождя, ниспосланного Аллахом; и не было самого малого кустика в Каракумах, который бы он не перечел.

     А через три года и три месяца его странствий повстречался ему в пути пустынный гуль. Жуткое чудище - да проклянет Аллах его род дважды! - выскочило из потаенной норы, и всей своей повадкою выразило немедленное желание сожрать путешественника. Но хоть ужасен и отвратителен видом был гуль, не устрашился его аль-Абак ничуть, - поскольку гуль был один, а аль-Абак владел всеми числами. И зарычал аль-Абак на гуля, и гуль понял свою ошибку, и обосрался со страху, а там и вовсе растекся гнилостною лужей, будто и не жил никогда.

     Вот как велики были мудрость и власть аль-Абака.

     И обходил аль-Абак мир еще три года и три месяца, и пересчитал всех зверей, гадов и насекомых, и многих из птиц; и ведомо ему было число всех камней и булыжников, а равно хлебов и сараев в тех краях. А потом забрался он в дальние и дикие места, чтобы пересчитать все и там; как вдруг выросли перед ним из земли три правоверных джинна - весьма грозные обликом и нахмуренные.

     И голоса их были словно небесные громы.

     - О ничтожная какашка на лице земли! - сказали джинны. - Как посмел ты зайти в наши владения! Знай же, что мы пленяем тебя, и до скончания века своего ты станешь служить нам и ублажать нас! Вечное рабство - такова кара за дерзость!

     Только аль-Абак нимало не испугался джиннов, а ступил вперед и повел храбрые речи.

     - Отойдите с пути моего, о джинны! - вскричал аль-Абак. - Разве не видите вы, кто перед вами? Да ведь имя мое легион - как все числа повинуются мне, и нет таких, что были бы мне неподвластны!

     Смутились тогда джинны, и повинились перед аль-Абакою:

     - Прости наши слова, о могущественный, ибо не узнали мы тебя за пустынной пылью! воздух тут горяч и переменчив, и затуманивает даже самое ясное зрение.

     А сказав так, ушли смиренно.

     И бродил аль-Абак по земле еще три года и три месяца, и сосчитал все химические элементы, не исключая изотопов, и все моря, реки и ручейки, а также узнал количество ангелов, бесов и физических законов в мире. А по истечении такого срока, близ некоего ужасного вулкана, что изрыгал лаву и сернистые испарения, появились перед ним семь огненных ифритов, и, выдыхая дым, зарычали и захрипели, и в рыке и хрипе их слышались такие слова:

     - О жалкий человечишко, как ты посмел явиться сюда, к нашему жилищу, как осмелился быть столь безрассуден! Ибо мы ненавидим всех правоверных, и поклялись любого забредшего в наши края убить, а затем сожрать в жареном виде!

     И говоря так, подлетали все ближе и ближе, замахиваясь ятаганами, и скалили вонючие клыки, суля аль-Абаку лютую смерть. Но разгневался аль-Абак, и затопал ногами, и закричал на ифритов:

     - О неверные! Сгиньте, растворитесь, и не стойте на дороге у меня! Разве не знаете вы, к кому обратили дерзостные речи! Имя мое легион, и я повелитель всех чисел! И не могут семеро ифритов одолеть меня, как не смогли бы и семижды семеро!

     И так страшен был гнев его, что испугались глупые ифриты, и поклялись аль-Абаку в верности, и произнесли Шахаду; а аль-Абак велел им отправляться в хадж, и вести далее жизнь настолько праведную, насколько это возможно для ифритов.

     Вот какой он был великий герой.

     И еще девять лет и девять месяцев сосчитывал мир аль-Абак, и познал почти все числа без малого, не исключая времен прошлых и будущих. А однажды повстречались ему сорок конных разбойников, которых он перепугал устрашительными речами, так что разбойники в ужасе ускакали в дикие барханы, и все погибли там от жажды вместе со своими конями. Также повстречал аль-Абак в походе своем дюжину дюжин пери (что собирались затрахать его до смерти) и тысячу воинов-"непобедимых", и легион дэвов, - но всех одолел и обратил в бегство.

     И в конце концов, дабы свести свои счеты с миром, пришел аль-Абак к самому краю земли. И увидал там странное, потому что у самого обрыва в никуда стоял маленький человек, статью отнюдь не похожий на пророка и преемников его, и небрежно придерживал одной рукой хрустальный купол небосвода. И стоял этот человек прямо на пути у аль-Абака; а когда тот подошел ближе - человек обернулся и ласково спросил:

     - Тебе чего, кругленький?

     - Отойди с пути моего, незнакомец! - гневно сказал ему аль-Абак. - Ибо должен я обойти весь мир до конца и краю; и дальше - за край! Таково мое предназначение.

     А человек лениво ему отвечал:

     - Обломишься, сдобненький. А то будешь настырничать - смотри, съем ведь тебя.

     И разъярился совсем аль-Абак, а закричал громче громкого:

     - Разве неведомы тебе слова, ничтожный, какие сказал урусутский поэт Ульдемир ибн Ульдемир аль-Маяк? "Единица - вздор, единица - ноль! голос единицы тоньше писка!" Так не пищи, о несчастный, и отойди с пути моего легионного, ибо мне повинуются все числа вплоть до гугола и далее!

     - Ну да, - насмешливо сказал человек, - ты мне еще про руку миллионопалую задвинь.

     И съел аль-Абака. Как есть с говном съел.


     EOF

рой аксенов, 2004


Птицефабрика