Антон Варламов.

Второе письмо.

"По проволоке дама
Идет, как телеграмма"
С. Маршак

         Труп выловили вечером.

         Несмотря на долгое пребывание в воде (по оценкам наших экспертов - около четырех дней), тело прекрасно сохранилось. Оно принадлежало (да боже ты мой, откуда же мне знать, кому принадлежало это тело!) уже немолодой, но во всех отношениях еще очень привлекательной женщине: небольшая, но еще крепкая грудь, аккуратные маленькие, я бы даже сказала, изящные ножки, руки с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями. Никакой одежды. И... никакой головы. Голова была отрублена с большим знанием дела так, что кожа на шее не лопнула и не осталось никаких рваных краев - ровный, почти хирургический срез, из которого торчал фрагмент позвоночника. Все тело бедняжки украшала замысловатая татуировка. Мы не сразу разобрались в причудливых узорах, а, разобравшись, очень удивились, потому что татуировка представляла собой текст. Обезглавленная женщина была письмом. Тот, кто наносил татуировку, постарался на славу. Скругленный, почти детский почерк (если это слово здесь вообще уместно), по всей видимости, воспроизводил реальный почерк того, кто писал письмо, и изобиловал изысканными завитками над "р", "й" и "т". На груди и спине женщины было довольно много родинок, и текст письма располагался по всему телу таким образом, что точками в конце каждого предложения служили родинки. Только в самом конце письма точка почему-то отсутствовала, хотя любая из рассыпанных вокруг родинок вполне могла быть использована в качестве этой последней точки.

         - Товарищи, такую татуировку нельзя нанести на мертвое тело, - помнится сказал тогда Андрей Двинский. - Эту женщину долго мучили. Вы только представьте себе, товарищи, насколько болезненно нанесение такой обширной татуировки! Потом ей отрубили голову и сбросили в реку. Должно быть, где-то внизу по течению находится тот, кому адресовано это страшное письмо, и мы должны его найти.

         Тогда мы все с ним согласились, потому что мотив преступления, казалось, был совершенно очевиден. Женщины не поделили какого-то мужчину. Одной из них (я бы сказала, наиболее удачливой и инициативной) удается силой захватить свою соперницу, сделать на ее теле татуировку-письмо, а потом, отрубив голову, сбросить труп в реку. Видимо, мужчина, которому предназначалось письмо, каким-то образом связан с рекой и, находясь где-то внизу по течению, должен был получить это зловещее послание.

         Наша оперативная бригада активно приступила к расследованию. Были опрошены десятки паромщиков и татуировщиков; мы прочесали все лодочные станции, речные вокзалы и рыбные артели; все заявления о пропаже людей за последний годы были тщательно проанализированы; мы отрабатывали сотни самых разнообразных гипотез. К сожалению, все эти мероприятия не дали никаких результатов. Через две недели мы поняли, что расследование зашло в тупик. Единственной существенной уликой по-прежнему оставался сам текст письма, который все мы уже знали наизусть. Я привожу его ниже, сопроводив отдельными замечаниями, имеющими отношение к ходу нашего расследования.

Я жду тебя этими бесконечными холодными сентябрьскими ночами, прикасаясь со всем отпущенным мне бесстыдством к тем местам своего тела, которые всегда и везде были открыты твоей сладкой тяжести, твоей грубой нежности, твоему сладострастному вниманию. Постепенно, очень медленно, уже к утру моя рука практически (не правда ли, ты любишь это слово?) становится твоей, - только так еще и можно поддерживать тебя в себе. В каждой булочке, в каждом кусочке мцвади1 я чувствую вкус твоих губ. Именно поэтому я много ем. Я много ем и толстею. А еще я в больших количествах пью вино, которое так замечательно готовит наш добрый повар Р.2 (недавно ему исполнилось 60 лет, и я подарила ему ту самую милую медную кастрюльку, которую мы так успешно пользовали в качестве ночного горшка во время наших тягучих и солнечных, как мед, любовных свиданий в часовне св. Ф.3 и в других не менее святых местах. Действительно, не пИсать же под изображениями святых мучеников!). Но ты не должен думать, что меня тянет к спиртному, нет, меня вовсе не тянет к спиртному, я просто люблю прикасаться губами к шелковой и прохладной пьяной поверхности, потому что она напоминает мне твою кожу. Я бы хотела выпить тебя всего, но, увы, мне приходится довольствоваться только туманными ассоциациями да воспоминаниями, большая часть которых не всегда настолько жива, чтобы утолить мою жажду.
Все остальное время (больше не буду, не буду, не буду о времени) я просто тихо схожу с ума. Мое вялое безумие, по твоей вине растянувшееся на долгие месяцы (я очень экономна: ведь нужно, чтобы моего безумия хватило надолго, может быть даже на всю жизнь), спасает меня от ожидания и от мыслей о моем замечательном муже; и плохо не то, что тебя нет рядом, а то, что ты есть там, где нет меня (иногда мне кажется, что меня бы больше устроило, если бы тебя не было нигде). Только будучи достаточно безумной, я способна пока еще терпеть ту пустоту, из которой каждое утро появляются для меня все эти отцовские замки, кони, собаки, слуги, сады, озера, мое собственное отражение в зеркале ванной комнаты и прочая суета.
В одной ночной рубашке (мой драгоценный муж спит), а иногда и вовсе без нее, я брожу по дому в надежде, что ты поджидаешь меня в каком-нибудь темном закоулке, чтобы затащить на чердак или в кладовую (на чердаке лучше; если ты помнишь, там стоит небольшой, покрытый ковром диванчик, о который ты всегда умудрялся до крови стирать свои коленки), зацеловать, прижаться ко мне своими горячими бедрами.

Безумие - безумием, а порядок все-таки следует чтить и соблюдать. Что я без того порядка, который уже давно сложился вокруг меня, во многом благодаря моему во всех отношениях замечательному (да, да, да!) мужу!? Ты же знаешь, милый, он живет только для меня, и я единственное, что у него есть. Я безмерно благодарна ему за тот покой, который всегда царит у нас в доме. Это тебе все равно, это ты можешь жить на руинах своей собственной жизни (так ли уж она разрушена, как ты это хочешь мне представить?), а я должна сохранять то, что у меня есть - семейные отношения со всеми вытекающими отсюда последствиями. В конце концов, я вынуждена время от времени подкладывать себя своему мужу, когда он того хочет, потому что без этого трудно сохранять в семье добрые отношения, которыми я так дорожу. И насколько ответственно я это делаю? Не знаю. Милый мой, ты же прекрасно понимаешь, что удовольствие зачастую никак не связано с предметом, который его доставляет. Важно, что это мое удовольствие, ведь правда? А как бы ты хотел? Я просто живу для себя без надежд, без ожиданий, без боли, без претензий, без "завтра" и "вчера". Я не претендую даже на твою любовь, хотя, может быть, это единственное, что у меня по-настоящему есть. Но если ее вдруг не станет, жизнь будет продолжаться для меня, как и раньше. Мне даже пришла в голову мысль где-нибудь найти для тебя изображение св. Георгия, прободающего копьем змея. Эта картинка напоминала бы тебе о нашей с тобой жизни. Как ты понимаешь, змей - это ты, св. Георгий - мой замечательный муж, а копье, милый мой, это - копье, spear. Чем бы еще ему тебя поразить? Может это тебя и не убьет (ускользнешь ведь, змей!), но покалечит изрядно, а шрамы мужчин только украшают. (Не сердись, милый. Я надеюсь, ты оценишь мою шутку). На самом деле я понимаю, что выгляжу не лучшим образом, и ты вынужден делить меня с моим добрым мужем (а все-таки интересно, как ты это можешь терпеть? Но ведь терпишь... А как долго я смогу терпеть все это?), но что же делать? Разве я могу допустить, чтобы был нарушен так хорошо налаженный порядок?

А помнишь, как ты плавился и славно растекался по мне, совсем как масло на сковородке (ну извини, извини мне все эти кухонные метафоры! Какими же еще словами я должна говорить с тобой, у которого на языке либо непристойности, либо сочный кусок мяса, либо те части моего тела, которые я сейчас так безнадежно ласкаю). Мы разогревались до тех пор, пока масло не начинало брызгать. Посторонний просто не избежал бы ожогов, но, к сожалению, посторонних не было. А жаль! Я бы с удовольствием и безо всякой жалости выплеснула бы всю свою свободу в лица мужа, всех наших общих знакомых, всех моих и его родственников. Вот маски-то посползали бы! Было бы весело...
Сегодня я обнаружила морщинку там, где ей быть совсем не полагается. Я слежу за всеми своими морщинками. Я совсем как пустыня, но дуют ветры, и холмиков становится все меньше, а складок все больше.

Все. До свидания, мой милый, мой единственный. Целую тебя, и не грусти, - как бы там ни было, мы всегда будем вместе

         Идея привлечь к расследованию Федора Генриховича Штобергауза принадлежала, конечно же, Севе Малоросцеву. На очередном собрании следовательского актива он сказал:
         - Товарищи, а ведь мы подходим к делу неправильно, ненаучно. У нас есть текст письма, почему же мы до сих пор не привлекли к расследованию толкового консультанта-филолога? К примеру, я мог бы порекомендовать блестящего ученого, специалиста по когнитивной лингвистике, секретаря партийной организации Бернардинского монастыря, товарища Штобергауза Федора Генриховича. Товарищи, нам обязательно нужно привлечь его к расследованию!
         Мы все поддержали инициативу Малоросцева. Единогласным решением следовательского актива Федор Генрихович был включен в группу, ведущую расследование дела о татуированной женщине. Мы ознакомили товарища Штобергауза со всеми материалами дела, и уже через неделю он попросил нас всех собраться, чтобы всем вместе обсудить результаты его работы.

         5 декабря к концу рабочего дня вся наша группа в полном составе собралась в желтом конфуцианском уголке. Слово взял Федор Генрихович:
         - Да, товарищи, это письмо мужчине, которое написала женщина на коже другой женщины, - начал Федор Генрихович, - но ваша ошибка заключается в том, что вы считаете, будто письмо только отправлено, а письмо не только отправлено, но уже получено, прочитано и уничтожено. Элементарная логика подсказывает, что, если есть две женщины, то, значит, есть и два письма, вернее, два сообщения, которые, возможно - но совсем не обязательно - предназначались одному и тому же мужчине. С одним сообщением - любовным посланием - мы все знакомы. Второе же сообщение является скорее перцептивной стратегией и не репрезентировано как последовательность знаков. Наличие такой перцептивной стратегии порождает вполне реальную возможность объяснить ряд различных, хотя, вероятно, связанных между собой обстоятельств, которые зависят от лингвистических структур, но не могут быть обоснованно отнесены к лингвистической компетенции. Пожалуй, можно было бы отнести эти обстоятельства к эротической компетенции. Я исхожу из того, что по сути никакого преступления просто не было. Вообразите себе, что вы используете чье-то тело для трепетного, нежного и в высшей степени искреннего любовного послания. Всякое ли тело пригодно для того, чтобы писать на нем о самом сокровенном?
         Сделав небольшую паузу для того, чтобы все мы смогли оценить значимость сказанного, Федор Генрихович продолжал:
         - Представьте себе уже немолодую женщину, которой уже не касается любовь, т.е. внимание мужчин от нее ускользает, да и не всякое внимание, как вы понимаете, товарищи, можно назвать любовью. И вот ей каким-то образом предоставляется возможность принять кожей своего тела чужую любовь. То есть вы должны понимать, товарищи, что любовь является чужой лишь до тех пор, пока она, так скажем, не включена в контекст другого тела. Как только она становится частью этого другого тела, она на какое-то время становится своей любовью. И вот женщина с радостью и болью (нанесение такой татуировки должно быть очень болезненной операцией, но, с другой стороны, боль является необходимым компонентом любовных отношений, что и придает всей ситуации необходимую степень достоверности) принимает чужую любовь в контекст своего тела. Я бы назвал всё это величайшим актом структурного милосердия, товарищи: одна женщина доверяет телу другой женщины свою любовь. Итак, письмо написано и, скажем так, отправлено.
         - Скажите, - не выдержал наш кинолог Миша Ростоцкий, - но зачем же было рубить голову?
         - Тело, которому была передана чужая любовь, долго не живет, - грустно отвечал Федор Генрихович. - Вскоре начинается естественный процесс отторжения. Тело, которому была передана чужая любовь, начинает отторгать самое себя. Освободить человека от такого тела - акт элементарного сострадания. Эта женщина с полным на то основанием могла бы сказать себе, что умирает с любовью и от любви. Разве это не прекрасно? Она знала, на что идет. Она этого хотела. Она была последовательна и бесстрашна, чего не скажешь, увы, о всех нас. Кроме того, миссия была выполнена и письмо должно было быть уничтожена так, чтобы никто и никогда не смог узнать, кто отправитель и кому оно предназначалось. Нет головы - нет человека. Как видите, все было продумано очень тщательно.
         - И все-таки я не понимаю всей сути стратегии такой трансляции текста, - не унимался Миша Ростоцкий. - Зачем все это нужно было проделывать с собой?
         - А что вы делаете, когда получаете письмо? - задал встречный вопрос Федор Генрихович и, не дожидаясь ответа, продолжал. - Правильно! Чтобы прочитать письмо, нужно первым делом вскрыть конверт. Другими словами, товарищи, мужчина, которому предназначалось сообщение, должен был раздеть женщину, пришедшую к нему как письмо. То, что произошло между ними потом, и составляет содержание второго сообщения, о котором я уже упоминал раньше. Если чужая любовь на какое-то время становится для некоего тела своей, то это предполагает и наличие адекватной стратегии поведения. Эта стратегия поведения и является вторым сообщением, вторым письмом, если хотите. Так, например, вы заметили, что после последнего предложения не стоит точка, хотя вокруг предостаточно родинок, которые можно было бы использовать в качестве естественного, так сказать, знака препинания. О чем это говорит? Это говорит о том, что сразу же после первого сообщения, сразу же после любовного письма безо всякой паузы должно было следовать второе сообщение, содержание которого по существу находится за пределами известной нам знаковой действительности.
         - Но помилуйте, - вмешался Сева Малоросцев, - почему вы считаете, что между ними что-то произошло?
         - Э - э - э, молодой человек, - отвечал Федор Генрихович, - разве вы не знаете, что письма любимых целуют.

* * *

         Объяснение Федора Генриховича показалось нам логичным и вполне исчерпывающим. Поскольку никакими новыми материалами следствие не располагало, дело было сдано в архив. Казалось, все закончилось, но иногда, глядя на свое отражение в зеркале ванной комнаты, у меня возникает ощущение, что чужая любовь все-таки коснулась всех нас. Опасно читать чужие письма

_____________________________________________________

1. Как выяснилось, мцвади это просто шашлык. Так во всяком случае его еще иногда называют в Грузии. Мцвади достаточно редкое слово, и даже не все специалисты в области грузинской кухни его знают. С другой стороны, можно предположить, что это какая-то особенная игра слов, потому что в кахетинском диалекте грузинского языка слово "мцвади" означает "муж".
2. Среди шестидесятилетних поваров нам не удалось обнаружить ни одного, чье имя или фамилия начинались бы с буквы "Р". Возможно, речь идет о каком-то домашнем имени или о прозвище.
3. В нашей окрестности существует две часовни, название которых начинается с буквы "Ф". Это - часовня св. Филарета и часовня св. Феликса Дзержинского. После второй войны с эскимосами обе часовни находятся в запущенном состоянии и едва ли могут быть использованы для любовных свиданий.

 

© Антон Варламов, 2000


Второе тело