Воспоминания Теобальда

Часть III.
Динабургские воспоминания.

(Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи).
Вильна. Типография А. Г. Сыркина, Большая ул., собств. дом № 88. 1890.

IV

Андрей Михайлович Симборский, динабургский комендант

    Кто не знал Андрея Михайловича Симборского в Динабурге? Кто из тогдашних динабургских жителей не помнит висевшей у него на лестнице, внизу, дощечки с надписью: "Покорнейше просят вытирать ноги?" Остряки доказывали, что надпись эта относилась не до входящих, а до выходящих, на основании изречения: "отрясите прах от ног ваших". Симборский драпировался личиною сурового и строгого человека, в сущности же имел прекрасное сердце. Его не нужно было уговаривать ни на какое доброе дело: довольно было для этого полуслова. Отличался он необыкновенною сметкою и чувством благоприличия. Все, что он устраивал, было складно и изящно; всякую работу он непременно доводил до конца. Человек умный и образованный, Андрей Михайлович сознавал собственное достоинство и отлично размерял свое обхождение с людьми. С аристократами он был аристократ. С младшими и подчиненными краток и категоричен; будучи недоволен людьми, непосредственно ему подчиненными, он никогда не оскорблял их ни криком, ни жесткими словами. Человеколюбивым обращением с нижними чинами он опередил свой век, или по крайней мере тот печальный период, когда мордобитие было самым обыкновенным делом.
    Высший петербургский мир близко знал Андрея Михайловича. В высочайшие проезды Динабург всегда предназначался для ночлегов, и никто так не умел принять гостей, на всем протяжении до Варшавы, как Симборский. В особенности жаловала его покойная императрица Александра Феодоровна, которая, во всякий проезд за границу, ночевала в Динабурге. Ея величество находила в динабургской крепости, в "императорской квартире", свою столичную спальню и кабинет, без малейшего изменения: те же обои, те же драпри, та же мебель от Тура и Гамбса, даже на письменном столе та же чернильница и ножницы и все безделушки. Бог знает, откуда ухитрялся он доставать все, что могло нравиться высоким путешественникам. Откуда брал несвоевременно ананасы, виноград, яблоки дивных сортов и т. п., это его тайна.
    Помню анекдот по поводу таких яблок, рассказанный мне самим Симборским. Государыне очень понравились яблоки. Она взяла одно из них и, передавая своему доктору Маркусу, прибавила: "Возьмите: я знаю, что вы любите яблоки". - "Это оттого, - заметил находившийся тут же граф Апраксин, - что Мандт любит груши". Мандт состоял при государе, и острота графа Апраксина относилась к взаимному антагонизму между Мандтом и Маркусом.
    Симборский не жалел издержек на украшение "императорской квартиры", лично закупал в Петербурге все необходимое для нее, и всякое приобретение отличалось изяществом. Инженерный департамент, с генералом Геруа во главе, никогда не отказывал ему в возврате издержек.
    Изысканным вкусом своим, радушием и хлебосольством А. М. известен был давно. Еще в бытность начальником артиллерии 3-го армейского корпуса, при Ридигере, он слыл Лукуллом. Фельдмаршал Паскевич говаривал, что только у Симборского и можно хорошо пообедать. Действительно, А. М. держал отличных поваров. В Динабурге он каждую неделю давал обеды на несколько человек, держась правила, что число обедающих должно быть не меньше числа граций и не больше числа муз. Любимою его поговоркою, почти после каждого обеда, было: "Хозяину должно заботиться сперва о том, чтоб гости его были здоровы, а потом, чтоб были сыты".
    Раз в год, 30 ноября, в свои именины, давал он блистательный бал, с роскошным ужином; но танцы никогда не продолжались долее 2-х часов ночи. Кроме того, у него были назначены и понедельники, на которые гости съезжались в 9 часов, а в половине 12-го, после мороженого, непременно разъезжались. Сам хозяин редко играл в карты и то не более трех робберов ералаша, но предпочитал занимать дам, с которыми умел быть отменно любезным.
    12 лет был я при нем адъютантом и знал его близко. Вставал он зиму и лето в 6 ч[асов] утра, обливался холодною водою и шел гулять. Взгляд его, как хозяина, повсюду бывал нужен. Малейший беспорядок, нечистота, разбитое окно, ничто не ускользало от его внимания. Не было крепостных работ, на которые не заходил бы комендант чуть не ежедневно. В крепости господствовали чистота и свежий воздух. Кто из тогдашних динабургцев не помнит белого комендантского красавца-рысака, который как птичка несся по дамбе, в легких дрожках, с своим господином? Вечером Андрей Михайлович обязательно бывал в театре (который был устроен на Новом Форштадте командиром инженерного арсенала полковником Гагельстромом, с хорошею труппою актеров). Доклады мои он принимал от 12 до 3-х часов, в 4 ч[аса] и отдыхал ровно час. По совету врачей, Петша и Конради, он выпивал по нескольку стаканов воды со льдом и даже в чашку с чаем опускал кусочек льду.
    Вот домашний образ его жизни, не изменявшийся ни на волос. Исключения допускались только во время высочайших проездов. Тогда Андрей Михайлович не принадлежал себе. Тяжелая служба наставала для подчиненных. Комендант не спал целую ночь, сам ходил по фронту здания, не дозволял никому не только проезжать, но и проходить мимо; все улицы, ведущие на дворцовую площадь, запирались рогатками и барьерами; часовые подводились на цыпочках, сменялись шепотом и ходили по платформе главной гауптвахты в кеньгах, без малейшего лязга оружия.
    Против окон комендантского дома, с "императорскою квартирою" находится большой зеленый плац, обсаженный в два ряда пирамидальным тополем. Вокруг этого плаца идет шоссированная пешеходная аллея, служащая для прогулок крепостным жителям, так как по валу прогулка воспрещена, а других мест для гулянья в крепости нет. На этом плацу, до Симборского, производились смотры войск и даже ученья, и потому на нем было больше пыли и песку, нежели зелени. Симборский, в первый же год прибытия своего, исходатайствовал особое высочайшее повеление, дабы на означенном плацу производились упражнения исключительно только в высочайшем присутствии. В самое короткое время плац зазеленел прекрасным бархатным газоном; его часто выкашивали и укатывали тяжелым катком; не только человек, но ни одна собака не смела показываться на траве, тщательно охраняемой арестантами, стоявшими по углам с палками.
    Разведя на комендантском дворе хорошенький садик и украсив его цветочными клумбами, он устроил при нем и небольшую оранжерейку для редких и дорогих растений. Он разводил сады где мог, в бастионах, на гласисе, в летнем военном госпитале и проч. Последний был построен вне крепости, на сыпучем песке и солнопеке, довольно далеко от леса. А. М. удобрил песчаную почву и развел на ней сад; в мое время это был прекрасный оазис и давал уже хорошую тень. Но самый лучший сад устроил он на гласисе, со стороны набережного фронта, между Николаевскими и Михайловскими воротами. Фронт этот был засажен густою, дикою лозою, между которою не было никакого прохода, даже ни одной тропинки. Симборский истребил всю эту лозу и на место ее посадил несколько тысяч дерев и кустов, поделал тенистые аллеи, посеял цветы в клумбах, построил беседки и даже вокзал для танцев, барьеры, мостики. В летнее время особый комитет из членов военно-крепостного клуба устраивал вечера в этом садовом вокзале, с платою по 10 к[опеек] с особы. Деньги эти шли на музыку, иллюминацию садика, на прохладительные напитки и мороженое. Окрестные помещики доставляли Симборскому множество саженцев и дерев для вновь нарождавшихся садов.
    Он завел также очень хороший хор певчих при динабургском военном соборе. Регентом бывал всегда комендантский писарь. По сношению с директором придворной певческой капеллы, в ней приготовлялся к регентскому званию один из выбранных кантонистов петербургского батальона, и назначался в динабургское комендантское управление, на штатную вакансию. Хор содержался на частные пожертвования. Из церковных сумм платилось только в придворную капеллу за обучение регента, кажется, по 50 р[ублей] в год.
    А. М. не был жаден и лично для себя ничего не требовал; но он не мог противустоять течению и остановить взяточничество и хищение. "Доходное место" и "безгрешные доходы" имели право гражданства в России, и промотавшимся баричам давались в командование полки, заведомо для "поправления обстоятельств". Особенно усердно поправляли свои обстоятельства гг. инженеры. Комендант не мог слишком резко ограничивать произвол их, иначе его сочли бы в столице человеком неуживчивым, требующим дележа с инженерами, тормозящим развитие крепостных работ и т. п., и, конечно, скорее сплавили бы его, нежели командира инженерной команды. В Инженерном департаменте не обращали внимания на отчеты и сметы инженерных команд и утверждали их беспрекословно. Оттого коменданты вообще держали себя пассивно в отношении инженерных работ и утверждали своею подписью самые чудовищные акты, как, например, на покупку кирпичного щебня, когда команды имели его целые горы на своих кирпичных заводах; на подвозку воды, когда здание сооружалось в самой реке; на наем вольных рабочих, когда работы производились крепостными арестантскими и военно-рабочими ротами; на покупку песку, когда верк возводился на сыпучей песчаной местности, и т. п. В особенности инженерам дались два рода актов, чуть не еженедельно представляемых на утверждение коменданта:
1) "По случаю сильно-ненастного дня" арестанты в работу не приняты. Между тем в течение целых месяцев не случалось ни одного не только "сильно-ненастного", но и просто ненастного дня, и несколько сот арестантов продолжало работать изо дня в день, а инженеры показывали вместо них вольнонаемных рабочих.
2) "Сильно свирепствовавшею бурею, с северо-восточным или северо-западным ветром, с дождем и градом", выбито оконных стекол в таком-то здании столько, в таком - столько (глядишь, полторы или две тысячи), когда люди изнывают от засухи и зноя; такие бури свирепствовали в одной только инженерной команде, а гарнизону и городу не уделялось.
    Между тем, куда ни взглянешь, зеленых и ржавых стекол тысячи, и все требования коменданта о перемене их откладываются в долгий ящик. Особенно безобразили такие стекла прекрасное здание военного госпиталя, выходящее целым фронтом на плацпарадное место, о котором говорено выше. Проволочка и недобросовестность, разумеется, не нравились Симборскому. Раз утром, он взял с собою ординарца, приказал ему вынуть тесак и бить в госпитале стекла, которые он указывал; потом послал меня к командиру команды сказать, что "сильною, свирепствовавшею сегодня бурею, с северо-восточным ветром, с дождем и градом", разбито в военном госпитале несколько сот оконных стекол, чтобы они были немедленно вставлены и что акта об этом составлять не нужно. Инженеры исполнили приказание. В роде этого делались дела и в других частях гарнизона. А потому А. М. и мог привлекать начальников различных частей к участию в делах, до общей пользы относящихся. Так, плац-майор должен был доставлять для певчих ежедневно мясо и соль; смотритель госпиталя или, вернее, госпитальный подрядчик - булки и сбитень; провиантский комиссионер - муку и крупу; комиссариатская комиссия - сукно и холст для одежды и постелей певчим; командир инженерной команды - столы, стулья и рабочих во все сады; командир инженерного арсенала устраивал беседки, скамьи и барьеры в садах, артиллерийский арсенал красил все эти постройки лафетною краскою. Словом, А. М. умел всех и вся призвать к жизни, связал разрозненные звенья общества и оставил по себе в Динабурге самые лучшие воспоминания.
    Главным антагонистом Андрея Михайловича был начальник Лифляндского инженерного округа генерал Теше, живший в той же крепости. Он постоянно заступался за инженерную команду, воображая, будто она для коменданта "дойная корова". Между тем комендант строго относился только к инженерным работам и в особенности к работам по "императорской квартире". Тут он действительно надоедал инженерам, требуя добросовестности и щеголеватости во всякой работе, заставляя переделывать одно и то же по нескольку раз, бракуя материалы и вещи, которые инженеры думали поставить по сходной для себя цене. Теше был суровый швед и так же упрям, как и Симборский. Оба часто схватывались, дулись друг на друга, не перекидывались словом; но когда Теше, отъезжая по округу или возвращаясь из поездки, должен был, по уставу, представляться к коменданту, наступало примирение, и не далее, как на другой день, у Симборского или у Теше враги пили чай за одним столом и играли в ералаш до новой ссоры, которая всегда бывала не за горами.
    Но главным яблоком раздора была так называемая "земля помещика Молля", обширное луговое пространство на берегу Двины, в 2-х верстах от крепости, купленное инженерным департаментом у помещика Молля, для продовольствия лошадей гарнизона в военное время и отданное в ведение коменданта. При предместнике Симборского, Гельвиге, добром и бесполезном старичке, инженеры завладели этим участком и пользовались на нем сенокосами, всегда изобильными. Симборский, узнав, в чем дело, тотчас же наложил на эти сенокосы свое veto, обратил их для себя, а инженерам предоставил траву со всех крепостных верхов и с эспланады. Пошла переписка, которая длилась десяток лет и окончилась только с отъездом Симборского. Андрей Михайлович не пользовался, однако же, этим лугом один: он давал плац-майору по 500 и двум плац-адъютантам по 300 пудов каждому сена и продовольствовал 14 подъемных лошадей, состоявших при комендантском управлении.
    Военным госпиталем А. М. занимался так же деятельно, как и садами. Не терпел он главного доктора, ст[атского] сов[етника] Рейнфельдта. Это был тяжелый немец, всегда противоречивший коменданту в гигиенических вопросах. Крепко разносил его за это Симборский. Однажды Рейнфельдт, выведенный из терпения, сказал ему:
      - Я вижу, ваше п[ревосходительст]во, что моя фызыономыя вам не нравытся; но я не выноват: ее выдэл медыцынский департамент и одобрыл, когда назначал меня сюды.
    Кончилось, однако, тем, что Рейнфельдт был переведен, тем же званием, в рижский военный госпиталь.
    Канцелярский пуританизм Симборского доходил до того, что он ломал себе голову, как лучше сказать - "причина эта" или "эта причина", "вследствие того" или "а потому", и т. п.; а как он подчищенных и исправленных бумаг не выносил, то нужно было нередко из-за таких мелочей переписывать очень сложные бумаги. Вот отчего не уживались у него старшие адъютанты, даже самые дельные, более года. Теряя терпение, они вступали с ним в споры, которые порождали взаимное охлаждение. Я, как молодой и неопытный поручик, должен был, скрепя сердце и безропотно, исполнять все бумажные капризы его превосходительства, хотя нередко приходилось смахивать набегавшую на глаза тайную слезу. В этой бумажно-педантической борьбе прошла вся моя 12-летняя служба при А. М. Симборском. Впоследствии я привык к ней, считал эту борьбу служебною необходимостью, с удивлением уносил подписанную без исправления бумагу и с беспокойством заглядывал в глаза моему генералу: здоров ли он? Но первые годы служения были для меня чрезвычайно тяжки. Случалось, что в изложении бумаг первостепенной важности, как, например, адресуемых в собственные руки Их Императорских Высочеств генерал-фельдцейхмейстера и генерал-инспектора инженеров, А. М., не доверяя ни себе, ни мне, приглашал учителей русской словесности из динабургской гимназии и просил их отыскивать в бумагах погрешности против языка и грамматики.
    Но не эта работа утомляла меня (писаря не успевали переписывать того, что заготовлял я в один вечер), а доклады. Бывало, с пустыми бумажонками, приду докладывать нарочно ранее, часов в 11 или даже в 10, чтобы скорее отделаться, и сижу до 3 или 4 часов, после чего возвращаюсь домой измученный, утомленный, ни к чему неспособный. При кипучей деятельности А. М. у него и в доме все кипело, как в котле: звонок не умолкал, извещая о приходе разных лиц, то по службе, то с визитом. Не успеешь прочитать двух строк доклада, является лакей с извещением о приходе того-то. "Погодите, я отпущу его", - произносил А. М. и уходил. Эта фраза произносилась раз тридцать в утро, и доклад прерывался даже приходом кучера или повара. Особенно надоедали мне дамские визиты. Иная усидчивая дама сидела по часу, переливая из пустого в порожнее. Впрочем, на подобные случаи я имел приказание показываться из кабинета в гостиную, генерал произносил "сейчас", дама понимала, что хозяину некогда, и вставала. "Извините, меня пилит адъютант", - говорил он прощавшейся даме и провожал ее до передней.
    Он имел у себя записную книжку, в которую вносил все приказания, которые отдавал разным лицам, и по мере того, как приказание исполнялось, он вычеркивал его из книжки. Мне приказано было также носить при себе подобную книжку и вписывать в нее все его приказания. Независимо от того, я получал в течение суток по нескольку записок с новыми приказаниями. Это с его стороны было деликатностью, и мне - да и не мне одному - редко приходилось слышать фразу "пожалуйте к генералу", и то в экстренных только случаях.
    А. М. сам не курил и не выносил табачного дыму. Бывало, крепко журил он меня, когда заставал в канцелярии дым. Я должен был вначале, идучи к докладу, надевать другой сюртук и полоскать рот. Впоследствии он дозволил мне курить в канцелярии, а много лет спустя, когда я приезжал к нему в Петербург, сам предлагал мне покурить у камина. Во время динабургских "понедельников" его гостям, игравшим в карты в столовой, дозволялось однако же курить; но для этого открывались форточки и топился камин. Крепко морщился А. М., если кто-нибудь из приезжих высокопоставленных особ просил разрешения его закурить сигару или папиросу в гостиной. Разрешение, конечно, он давал, но после того чуть не на сутки открывались все окна и вентиляторы. Также не выносил он, если от кого-нибудь пахло водкою: по уходе такого лица, немедленно, даже зимою, открывались окна и производилось курение одеколоном.
    Третий месяц, срок прикомандирования моего к комендантскому управлению, истекал; полк наш должен был выступать из Динабурга и оставалось или назначить меня плац-адъютантом, или возвратить в полк. Симборский, по исполнении всех формальностей, вошел с представлением в инспекторский департамент о назначении меня плац-адъютантом в крепость Динабург. Это было в апреле 1847 года. Чрез неделю получен ответ, что как по закону места плац-адъютантов предоставляются только раненым офицерам, то офицер из фронта не может получить просимого назначения. Меня это очень огорчило.
      - Не огорчайтесь, любезный друг! Вы еще не знаете духа нашего бюрократизма или, вернее, канцеляризма: по получении первого представления всегда ищут, нет ли причин отказать; находят их и отказывают; когда откажут и по второму представлению, тогда просите в третий раз; после третьего отказа просите в четвертый раз и как можно настойчивее; но если откажут и в четвертый раз, то... тогда только и "начинайте просить".
    Андрей Михайлович действительно вошел обо мне с вторичным представлением, причем написал к дежурному генералу Павлу Николаевичу Игнатьеву собственноручное письмо, в котором изложил, что ему нужен правитель канцелярии, к чему офицер раненый и, следовательно, больной, не может быть пригоден, но нужен офицер молодой и здоровый. На это дежурный генерал весьма вежливо отвечал, что при всем желании его, он не может сделать угодное Андрею Михайловичу, потому что не осмелится войти с всеподданнейшим докладом к государю императору в нарушение прямого, категорического закона.
      - Я поправлю это дело лично в Петербурге, - сказал мне в утешение комендант.
    Он действительно собирался давно ехать в Петербург, но решение насчет меня, по-видимому, ускорило эту поездку и он уехал в мае месяце. С дежурным генералом у него были довольно жаркие объяснения: один настаивал, другой отказывал, ввиду собиравшихся на политическом горизонте Европы туч и вероятия венгерской войны, когда во фронтовых офицерах будет встречаться большая необходимость. Симборский, в опровержение этого, доказывал, что государь сделает исключение для Динабурга, как для первоклассной и любимой им крепости и что в ней для военного времени именно и нужны здоровые офицеры, а не раненые, которым место в городах, а не в крепостях. Кончилось тем, что о назначении моем состоялся высочайший приказ 7 июня, за три дня до выступления нашего полка из Динабурга. И 12 лет сряду прослужил я под начальством Андрея Михайловича. Это был самый счастливый период моей жизни. Он полюбил меня, как сына, я привязался к нему, как к отцу.
    В 1858 году я был уже десять лет капитаном и на этом месте не мог получить ни следующего чина, ни ордена. Симборский не раз сам заговаривал об этом и предлагал мне место или плац-майора в Динабурге, или какое-нибудь другое в Петербурге; но я отказывался: от плац-майорства потому, что чувствовал в себе силы для занятия более высшей должности, а от петербургских мест - ради тамошнего климата, как уроженец юга. Верхом честолюбия моего было быть старшим адъютантом главного штаба 1-й армии в Варшаве. Но Симборский именно этого и не хотел.
      - Как? Неужели я воспитал вас и сделать деловым человеком для моих врагов, Горчакова и Коцебу? Куда хотите, я ваш ходатай, только не в Варшаву.
    Что у него было с главнокомандующим 1-ю армиею и с начальником главного штаба Коцебу, я не знаю. Послужной его список заставляет догадываться, что у него произошло что-то крепко неладное с князем Горчаковым во время бытности Симборского начальником артиллерии 3-го армейского корпуса, а князя Михаила Дмитриевича - начальником главного штаба, при Паскевиче. Симборский был назначен начальником артиллерии кавказских войск, и вслед затем назначение это было отменено, и он был переведен на Кавказ только с званием командира пехотной (гренадерской) бригады. На Кавказе он имел неприятные столкновения с Коцебу, который был там начальником штаба.
    Кроме этого, Андрей Михайлович поставил мне непременным условием приготовить на свое место одного из офицеров гарнизона и тогда уже думать о собственном переводе. В переговорах наших прошло несколько месяцев. Наконец, в резервном батальоне Костромского полка я нашел поручика Метлина, очень развитого офицера, и начал подготовлять его. Комендант оставался им доволен. Когда я увидел, что Метлин может заступить меня, хотя на короткое время, я попросился в отпуск на десять дней в Варшаву. Генерал страшно рассердился.
      - Так вы все-таки не бросаете безрассудного вашего намерения перейти на службу в Варшаву?       - Помилуйте, ваше п[ревосходительст]во! Разве я уже перехожу? Разве это так легко, разве это в моей власти? Я могу не найти вакансии; мне могут отказать, как человеку без всякой протекции, никому неизвестному. Мне хотелось бы только поразведать, могу ли я там и на что именно надеяться.
      - Нет, вам не откажут. Я знаю Коцебу: он обеими руками схватит вас; он умеет отличать людей дельных. Поэтому именно и не пущу вас в Варшаву. Пусть Метлин поработает под вашим руководством год, а там посмотрим.
      - Но кто же даст вам офицера для прикомандирования на целый год? Метлина потребуют в батальон, и я не в состоянии выполнить вашего требования, так как оно невозможно.
      - Во всяком случае, в Варшаву я вас не отпускаю. Это мое последнее слово. Прощайте.
    Я приходил в отчаяние. Это было в начале 1859 г.
    После долгой борьбы с собою, я написал к коменданту два рапорта: один об увольнении меня на десять дней в Варшаву, а другой об отчислении от настоящей должности во фронт. Оба рапорта эти, в тот же день вечером, отослал я коменданту.
    На другой день Андрей Михайлович позвал меня и, подавая мне оба рапорта, сказал:
       - Чтоб доказать вам, что я не так упрям, как вы, разрешаю вам поездку в Варшаву. Уничтожьте рапорт об отчислении.
    По прибытии в Варшаву, я прямо явился к дежурному генералу Василию Ивановичу Заболоцкому.
      - Ваше п[ревосходительст]во, - сказал я ему, - я служу 12 лет правителем канцелярии при генерале Симборском в Динабурге, состою больше 10 лет в капитанском чине и затем не предвижу для себя ничего в будущем. Я человек бедный, без всякой протекции, потому что мой начальник, по прежним отношениям своим к главнокомандующему и к начальнику главного штаба, рекомендовать меня не станет. Между тем я желал бы служить под вашим начальством и потому осмеливаюсь явиться прямо к вам, с покорнейшею просьбою: прикажите испытать меня в главном штабе; если я буду на что-нибудь годиться, то осчастливьте принятием к себе на службу. Я собственно для этого и просился в десятидневный отпуск.
    Генералу Заболоцкому понравилась моя откровенность. Он приказал мне походить с неделю в главное дежурство и поступить в распоряжение начальника 1-го отделения ст[атского] сов[етника] Праведникова. Испытание состояло в том, что мне дали сделать выписку из одного следственного дела. Первый день я читал это дело и записывал на особом листе мои заметки; на другой день составил выписку и часам к 3-м пополудни передал ее Праведникову. Тот прочитал ее внимательно.
      - Эге! Да вас учить не нужно. Сегодня же я доложу вашу выписку дежурному генералу.
    На следующий день дежурный генерал прислал за мною.
      - Я не только согласен на ваш перевод, но скажу вам более: нам такие люди нужны. Явитесь завтра к начальнику главного штаба. Я сегодня говорил с ним про вас. Предупреждаю однако, что у нас нет еще вакансии старшего адъютанта, а она откроется не ранее осени.
Коцебу также принял меня прекрасно.
      - Вас рекомендует одно то, что вы служите 12 лет у Симборского, у которого адъютанты не уживались долее года. Вы прошли хорошую школу. Я принял бы вас и без испытания; но у меня нет еще вакансии; первая же вакансия - ваша.
      - Не смею скрыть от вашего высокопревосходительства, что мой начальник не желает отпускать меня от себя; а приготовить на свое место другого офицера, в годовой срок, я не могу.
      - Весьма понятно, почему он вас не отпускает; по закону, однако, задержать вас он не имеет права, ежели последует от нас вопрос, нет ли препятствий к вашему переводу. Но старайтесь не рассориться с ним, а покончить "лагодно" (Польское выражение миролюбно, спокойно). Ожидайте осени.
    Я еще раз поблагодарил и вышел; но Коцебу, выйдя из кабинета в переднюю, где мне подавали шинель, еще раз сказал:
      - Капитан! Не думайте, что я обещал вам вакансию только для того, чтоб от вас отделаться; нет, я непременно возьму вас.
    Говорят, что это была необыкновенная, беспримерная любезность с его стороны. Меня однако же она не особенно восхитила: я понял, что тут играет роль не личность моя, а желание досадить Андрею Михайловичу.
    Я уехал обратно в Динабург, пробыв в Варшаве всего пять дней.
      - Что же так скоро? - спросил комендант. - Очаровал вас коварный Коцебу или оттолкнул?
      - Он обещал мне место старшего адъютанта, но не скоро, когда откроется вакансия.
    Лицо Симборского как будто просветлело.
      - Что же он сказал, когда узнал, что вы мой адъютант?
      - Сказал, что это моя рекомендация; а как при вас я прошел прекрасную школу, то и подвергать меня испытанию нет надобности.
      - О, я знаю, что он возьмет вас, хотя бы для того, чтобы мне насолить.
    Шли месяцы и ничто не возмущало нашего согласия. Метлин был возвращен в свой батальон.
    Осенью получено сведение, что в первых числах ноября, на обратном пути из Крыма, государь император изволит смотреть в Динабурге войска. В то же время получен из варшавского главного штаба вопрос, нет ли препятствий к моему переводу. Симборский в гневе скомкал бумагу и сказал:
      - До приезда государя императора об этом не может быть и речи!
    Но вот и высочайший проезд совершился благополучно. Его величество благодарил коменданта за отличный порядок в крепости. Дела опять вошли в свою колею.
    Однажды, после доклада, А. М. подал мне бумагу Коцебу.
      - Надобно отвечать на эту бумагу, иначе Коцебу, чтоб досадить мне, повторит вопрос. Какие же я могу представить препятствия? Вы платите мне неблагодарностью. Я хотел сам позаботиться о вашей судьбе, хотел, чтоб вы мне были обязаны вашею будущностью. Куда хотите, я мог бы перевести вас, только не в Варшаву. Если не хотите в Петербург, то Россия не клином сошлась, слава Богу!
      Крепко я был взволнован, слушая эту речь. Я чувствовал, что побледнел; слезы меня душили и готовы были брызнуть. Я чуть-чуть не отказался от предлагаемого места, но было поздно: дело зашло слишком далеко.
       - Будь по-вашему! - Докончил А. М. - Вытребуйте опять Метлина для прикомандирования.
    Ответ был послан, и через десять дней состоялся высочайший приказ о моем переводе. Вслед затем Коцебу потребовал от коменданта письменных обо мне сведений и скорейшего отправления меня к новому месту служения.
    Накануне моего отъезда он был у меня; а на другой день, прощаясь с ним, мы оба плакали и горячо обнимались.
      - Полноте! - Сказал мне Симборский. - Посмотрите в зеркало, на что мы похожи: мы оба разрыдались как бабы.
    Не помню, как я вышел от него; но когда проезжал мимо его квартиры, он стоял у окна и на прощанье махнул мне белым платком.
    Недолго после меня оставался он в Динабурге: аудиторы, которых он никогда не жаловал, сделали военному министру донос, в котором ложно обвиняли его в вымогательстве и взяточничестве. Все, что он сделал хорошего для Динабурга, было поставлено ему в вину, потому что из этого он будто бы извлекал для себя барыши. Военный министр прислал в Динабург одного доку для производства дознания. Тот долго рылся, разгребая разный сор, но ничего не мог добиться: никакого вымогательства не нашлось, и все начальники частей показали, что добровольно участвовали в разных полезных затеях коменданта и охотно их поддерживали. Тогда аудитор написал военному министру Сухозанету, что он не добьется правды, покуда нынешний комендант и плац-майор полковник Байбаков будут оставаться на своих местах, так как их все боятся и скрывают истину. Это было в начале 1861 года.
    Раз ночью, в 2 часа, приезжает к плац-майору, с Нового Форштадта, квартальный надзиратель.
      - Пожалуйте к новому коменданту, генералу Иолшину (бывшему до того начальником III-го округа корпуса жандармов). Он остановился в гостинице Будревича и послал меня за вами.
    Байбаков ужасно встревожился. Иолшин встретил его словами:
      - Вот вам высочайший приказ об увольнении в отставку Симборского и вас. Я назначен комендантом. Передайте сейчас приказ этот Симборскому и скажите, чтобы он к 11-ти часам утра очистил для меня комендантскую квартиру.
    Удивительно, как с Байбаковым, человеком полным и сырым, не сделался тут же удар (которого он не избежал, однако же, несколько позднее).
    К 11 часам утра Симборский очистил несколько комнат для нового коменданта; в остальных сложил временно свои вещи, но сам переехал к кому-то из начальников частей на квартиру, радушно предложенную. Весть о такой неожиданной смене была громовым ударом для Динабурга. Все их любили искренно.
    Скоро после того Андрей Михайлович Симборский переехал на жительство в Петербург, а Байбаков умер от апоплексического удара, оставив жену и шестерых детей.
    Аудитор и после смены их ничего не добился; никакого следствия, ни суда не было, и дело кануло в вечность. Эти два человека пострадали напрасно.
    Между тем в Варшаве начались беспорядки. 1861 и 1862 годы были годами манифестаций, оскорбления русских людей и бездействия русских властей, запуганных мальчишками и уличным сбродом. Андрей Михайлович постоянно осаждал меня требованиями писать к нему подробнее и побольше о том, что у нас делается, так как сведения из газет чрезвычайно были сжаты и неудовлетворительны. Как старший адъютант главного штаба, я мог знать и видеть больше, нежели газетные репортеры и потому описывал Симборскому все варшавские события ярко, не щадя виноватых ни с одной, ни с другой стороны; писал с полной откровенностью, зная, что письма эти у него и погибнут и ни в каком случае не будут приданы гласности.
    Раз поздно вечером зашел ко мне камергер Степан Феодорович Панютин и сказал:
      - Я сегодня приехал из Петербурга. Знаете ли, что меня государь спрашивал об вас?
    Я вскочил в испуге.
      - Не пугайтесь. Его величество отозвался о вас очень милостиво. При представлении моем государь изволил спросить, знаю ли я вас в Варшаве, и когда я сказал, что знаю очень хорошо, потому что вместе состоим при главнокомандующем, его величество что-то сказал о каких-то ваших письмах, чего я не понял. Можете быть уверены, что я доложил о вас самое хорошее. К кому вы писали и о чем, я ровно ничего не знаю; но из слов государя я понял, что он теперь "знает всю правду".
    Покуда С. Ф. Панютин это говорил, на мне сделалась мокра вся рубашка. Долго однако я не мог прийти в себя. Что за письма? Не корреспонденции же мои в "Московские ведомости" и в "Русский инвалид": они не секрет и выходят в печати.
    Прошло еще два бурных года в Варшаве. Симборский жил в Петербурге, откуда однажды уезжал за границу, где ему сняли катаракты.
    В 1864 году я поехал в Петербург и, конечно, первым моим долгом было зайти к Андрею Михайловичу. Это была первая встреча после нашей разлуки.
    Меня неприятно поразило, что он был в статском платье.
      - Что это значит, Андрей Михайлович, почему вы не носите военной формы?
      - Мундира в отставке? Да кто ж его носит? Разве можно надевать эту оборванную, общипанную, разжалованную форму? Ее выдумали те, которые были убеждены, что никогда не наденут ее сами, потому что умрут членами военного или Государственного совета. В наше законодательство напрасно внесена устарелая фраза "с мундиром", потому что никому он не нужен.
      - Помилуйте, ведь это награда. Я видел, однако же, несколько отставных генералов в военной форме.
      - Хороша награда, когда ее все отвергают! Из генералов только те щеголяют красною подкладкою своего пальто, которые не носили ее на службе, т. е. генералы апликэ. Знаете, что я вам расскажу об одном моем знакомом, отставном полковнике, - и это не анекдот, а истинное происшествие, о котором многие говорят в Петербурге. Полковник этот, в отставной форме, ехал на извозчике и курил сигару. Вдруг на ступеньку дрожек вскакивает какой-то денщик: "Землячок любезный, одолжи огоньку". Полковник был озадачен и молча подал сигару. Денщик закурил свою папиросу, потом потянул раза два сигару и, возвращая ее полковнику, прибавил: "Должно быть, ты порядочно обкрадываешь своего барина, когда куришь такие дорогие сигары". Ясно, что денщик принял отставного полковника, по его костюму, за такого же денщика, как и сам он. Но я надеюсь скоро опять надеть генеральскую форму, потому что прошу милости у государя о принятии меня вновь на службу, с зачислением по артиллерии. Я привык носить эполеты чуть не с детства.
    Потом он пригласил меня с собою обедать в английский клуб, прибавя:
      - Вы сегодня мой гость, и я сейчас пошлю к генералу Крыжановскому просить, чтобы он мне уступил на сегодня свою очередь для ввода гостя в клуб.
    В клубе я встретил многих моих знакомых и двух прежних начальников, Крыжановского и Рамзая. Первый пригласил меня обедать к себе на завтра, а Рамзай обязал быть его гостем в английском клубе после завтра. Тут же Симборский представил меня начальнику штаба корпуса жандармов и управлявшему III отделением с[обственной] е[го] и[мператорского] в[еличества] канцелярии, Т.
       - Рекомендую вам, - сказал Симборский, - такого-то. Он сделал мне славу уживчивого человека, потому что прослужил у меня адъютантом двенадцать лет.
      - Я вас знаю, - обратился ко мне Т., подавая руку. - В прошлом году вы были ранены отравленным кинжалом. С владельца дома, в котором скрылись ваши убийцы, взыскано штрафа 20 тысяч рублей, которые и переданы вам.
      - Мне?.. С владельца дома, Гродзицкого, действительно взыскана эта сумма; но я не видал из нее и медного гроша. Если бы я получил такую сумму, то верно не был бы сегодня в Петербурге.
      - Чем же вас наградили?
      - Ничем. Еще нет двух лет, как я получил Станислава на шею, а штабная служба моя не считается бытностью в военных действиях.
      - Кроме того, - продолжал Т., - я знаю вас по письмам к Андрею Михайловичу. Они послужат материалом для истории последнего польского мятежа.
-       Кстати, Андрей Михайлович, - перебил я, обращаясь к Симборскому, - каким образом письма мои удостоились такого внимания?
      - Я сам отвозил их к шефу жандармов князю Долгорукову и просил довести до высочайшего сведения, что за безобразия творят в Варшаве - этот выживший из ума старик Горчаков и советчик его Коцебу. Бедные русские, что они тогда вытерпели!
Таким образом, загадка разъяснилась.
    Вскоре по возвращении моем в Варшаву я имел величайшее удовольствие прочитать, что генерал-лейтенант Симборский I-й вновь определен на службу, с зачислением по полевой пешей артиллерии. В этом положении он и оставался до смерти.
    После столь резко высказанного Андреем Михайловичем мнения об отставном мундире я стал замечать, что отставные как будто стыдятся той награды, которую старинный закон дает им за отлично-усердную и нередко запечатленную кровью службу. Конечно, всем известно, какой в 1888 году произвело восторг между отставными военными известие, появившееся в газетах, будто им возвращают эполеты (как будто последние были отняты за какой-нибудь штраф); как отставные ликовали и благословляли высшее начальство за то, что оно, заботясь столько о строевых, простерло свою милость и на отставных, и какое горькое наступило потом разочарование, когда узнали, что известие это было только газетною уткою! А жаль! Можно с уверенностью сказать, что, если бы отставному мундиру были присвоены эполеты, то все отставные поголовно надели бы его и считали бы высокою наградою.
    Прошло еще около трех лет. Я должен был, по делам службы, с месяц пробыть в Петербурге. Каждый день бывал я у Андрея Михайловича и часто встречался там с двумя родными братьями его, Иеронимом и Дмитрием Михайловичами. Первый был также артиллерийский генерал-лейтенант, а второй - генерал-майор в отставке. Дмитрий Михайлович имел большое семейство; другой же брат был бездетен.
    Однажды я застал Андрея Михайловича в сильном волнении: он спорил с какою-то петербургскою чуйкою. Андрей Михайлович говорил:
      - Я сторговал в зеркальном магазине цельное зеркало в печной простенок, таких-то размеров, за 300 рублей; между тем вы вставили стекло меньших размеров и требуете тоже 300 рублей.
      - Помилуйте, ваше пр[евосходительст]во, - возражала чуйка, потряхивая волосами, - это ничего, что стекло меньше рамы простенка; за то мы отрезали от других зеркал вершка по два и с трех сторон заполнили недостающее пространство.
     - Но я не хочу зеркала со вставками; я сторговал за 300 рублей цельное.
    - Не нашлось у нас таких размеров цельного-с. Но все равно, простенок заполнен.
      - Не все равно! Цельное не кусковое. Зачем же вы брались за поставку, когда требуемых стекол не имели?
      - Надеялись достать в других магазинах, да не нашли-с.
      - Мне до этого дела нет. Я не принимаю такого стекла. Унесите его назад.
      - Ну нет, ваше пр[евосходительст]во, уносить назад нам не приходится; убыточно будет; все же вставка, провоз, работа-с.
      - Так вы насильно хотите навязать мне ваш неподходящий товар? Повторяю вам, что я не принимаю его; берите себе назад.
      - Как вам угодно, ваше пр[евосходительст]во, а товару назад мы не берем; мы испортили для вас одно зеркало на разрезки для вставок. По настоящему, вы и за то зеркало нам заплатить должны. Как вам угодно-с: или пожалуйте денежки, или я обжалую вас у мирового судьи.
      - Жалуйтесь! Не знаю, какой мировой судья найдет вашу жалобу справедливою. Денег я вам не отдам и зеркало свое возьмите.
    Чуйка ушла. Это был мещанин Лопатин, приказчик из зеркального магазина.
    Кто не помнит первых мировых судей при введении нового судопроизводства? Все лучшие силы ушли тогда в окружные суды, в судебные палаты, в прокуратуру, в присяжные поверенные и т. п., а баллотироваться в мировые судьи, за немногими исключениями, пошли те, которым не было места в судах, да и вообще в государственной службе. Общество избирало всякого, благо он изъявлял желание и подходил под известные условия, не разбирая ни его характера, ни наклонностей, ни образа мыслей, и потом само ахнуло, кого избрало на свою шею! Первые мировые судьи, выходя нередко из ничтожества, почувствовали под собою почву, а в руках власть, и у них закружилась голова. Им предоставлялась обширная арена для проявления этой власти, особенно над классом высшим, мстить которому теперь открывалась широкая возможность, и вот эта месть, во всем безобразии своем, и начала проявляться на каждом шагу. Судьи вообразили себя крыловскими журавлями на болоте, на котором имели право засудить и проглотить всякую встречную лягушку. Опираясь на свою "несменяемость", они считали себя неограниченными повелителями общества и задались, как говорили тогда, тенденциозною мыслью "уничтожить это старое, отжившее свой век дворянское сословие и заменить его силами из народа". Поэтому они всемерно старались унижать и оскорблять дворян вообще и генералов в особенности. Они извратили великую мысль законодателя, сделали ее орудием мелких страстишек, забыли основную мысль "милость и правда да царствуют в судах" и затеяли переделать русскую жизнь на свой лад. Купец не смел выругать негодяя-приказчика, выдрать за уши баловника-мальчишку: это называлось самоуправством и наказывалось арестом; служанка, ударившая свою барыню, или дворник - хозяина, оправдывались, как сделавшие это "в запальчивости и раздражении"; а барыня, только выругавшая служанку, или барин, оскорбивший словами дворника или кучера, подлежали оштрафованию. Такого рода судьи положили начало "войне с капиталом" и породили тех "народников", которые потом "пошли в народ" и с которыми правительству пришлось бороться. Странно, что и лучшие люди, попавшие в этот водоворот, также были увлечены течением или, как тогда говорили, влиянием и разделяли эти чудовищные начала! Мало того, между судьями появлялись и скоморохи, которые вопросами своими подсудимым или тяжущимся заставляли публику, находившуюся в их камере, хохотать до слез.
    Журналистика так много говорила о непригодности первых мировых судей, но ни один из судей не осмелился выступить в защиту своей корпорации печатно и живым словом и примерами доказать всю пользу, какую приносит она народной жизни и поднятию нравственности; напротив, они умели только привлекать авторов к суду за оскорбление в печати, но не оправдываться в глазах общества, чем и доказали, что они действительно были чужды обществу, стали не средством, оздоравливающим организм его, а разъедающею язвою.
    Лопатин исполнил свою угрозу и обжаловал мировому судье, действ[ительному] ст[атскому] сов[етнику] К. Чрез несколько дней к Симборскому пришел судебный пристав Олтаржевский, вместе с Лопатиным, и предъявил исполнительный лист, постановленный по заочному решению мирового судьи, о взыскании с Симборского 300 рублей в пользу Лопатина. Пристав объявил, что должен приступить к описи имущества, если не получит денег. Олтаржевский был знаком Симборскому как брат жены динабургского инженера Мяновского.
    - Что это значит, - спросил его А. М., - на каком основании г. К. поставляет заочное решение, когда я в городе и, следовательно, он должен был выслушать мое оправдание?
    - Этого я не знаю, ваше пр[евосходительст]во. Он сам вручил мне исполнительный лист.
    - В таком случае я протестую против этого решения и подам прошение мировому судье.
    - Вы имеете на это законное право; но я все-таки должен исполнить мою обязанность и описать хотя некоторые вещи ваши, впредь до нового решения судьи.
    Андрей Михайлович жил в великолепной квартире, на Дворцовой набережной, и квартира эта была меблирована с самою изысканною роскошью. Олтаржевский описал три или четыре вещи, в десять раз превышавшие стоимостью цену иска, и удалился.
    Вечером А. М. встретил в английском клубе К-а и спросил его по-приятельски, так как они были коротко знакомы:
      - Что это вы постановили обо мне заочное решение, по делу этого жулика Лопатина?
      - Ах, оставьте разговоры о делах! - отвечал тот очень неделикатно.
      - Они надоели мне днем, а здесь, в клубе, я хочу отдохнуть от них. Подавайте, если хотите, прошение.
    Прошение составили мы вместе с А. М., и я переписал таковое собственноручно; при нем приложена и расценочная ведомость зеркалам в квадратных вершках, писанная Лопатиным. Изо всего было видно, что приказчик не исполнил условия, требовал за меньших размеров зеркало ту же цену, что полагалась за большое, и обезобразил гостиную, вставив надкаминное зеркало из кусков.
    Чрез несколько дней Симборский получил от К-а повестку, чтобы для разбирательства его дела он явился тогда-то в его камеру в 11 часов ночи.
      - Посмотрите, какая неделикатность! - сказал он, показывая мне повестку. - Судья вызывает меня, больного старика, в 11 часов ночи, когда в это время я всегда уже в постели!
    - Что же делать? - отвечал я. - Не будь вы генералом, с вами так не поступили бы... Но ехать необходимо. Я не отпущу, однако, вас одного: поедем вместе.
    В назначенный вечер мы приехали в камеру К-а. Толпа народу, вонь от промзглых зипунов и тулупов, сквозной ветер, холодно и сыро от нанесенного огромными сапожищами снега. В этой атмосфере просидели мы до часу ночи, слушая разбор других дел. Судья не обращал на моего генерала ни малейшего внимания. Наконец, в час ночи, он встал с своего места и сказал:
    - Господин Симборский! Дело ваше с господином Лопатиным, по неприбытии истца, сегодня разбираться не будет. О дне нового разбирательства вы получите повестку. Объявляю заседание закрытым.
    С этим мы вышли, измученные напрасным ожиданием.
    Но ведь теперь роли переменились: теперь истец Лопатин сделался ответчиком, а ответчик Симборский - истцом. Почему же судья и теперь не мог решить дело заочно, в отсутствие Лопатина, как решил его в первый раз в отсутствие Симборского?
    Следующая повестка опять вызвала А. М. в 11 часов ночи. Очевидно, это делалось ему назло. Мы поехали. Та же процедура, та же атмосфера, то же ожидание. Наконец, около часу ночи раздался зов судьи:
      - Господин Лопатин и господин Симборский!
    Андрей Михайлович и Лопатин вышли из-за решетки вместе. Мировой судья начал читать прошение Симборского. Видя, что процедура эта продлится долго, А. М. попросил судью приказать подать ему стул, так как он был тогда болен ногами.
      - Сторож, подай два стула! - крикнул К.
    Сторож принес два стула; на одном сел генерал.
      - Господин Лопатин, садитесь! - произнес судья.
      - Покорно благодарим-с, ваше п[ревосходительст]во, - отвечал Лопатин, и прибавил фразу гоголевского Осипа: - у меня ноги есть, я и постою.
    Таким образом, чуйка оказался деликатнее судьи.
    Начались прения. Лопатин, говоря об А. М., постоянно произносил "Симорский" да "Симборский". А. М. обратился к судье:
      - Господин судья, прошу вас приказать Лопатину называть меня или "генерал Симборский", или "господин Симборский".
      - Ах, извините, ваше пр[евосходительст]во, - обратился Лопатин к генералу. - Прощения просим! Так-с, сгоряча-с!
    И с тех пор постоянно говорил или просто "генерал", или "его пр[евосходительст]во господин генерал".
    Кончилось тем, что мировой судья не принял во внимание никаких оправданий генерала и не изменил ни на волос первоначального заочного приговора своего, т. е. А. М. должен был безусловно заплатить Лопатину 300 рублей, а кусковое зеркало оставить у себя.
    Разумеется, А. М. не мог остаться доволен подобным несправедливым при-говором и заявил, что подаст апелляцию. Мы возвратились домой в 2 часа ночи. Апелляционную жалобу мы также составили вдвоем, и я собственноручно переписал ее. К. с своим заключением представил ее в мировой съезд, который вызвал Симборского на известное число к 10 часам утра.
    Мы приехали к назначенному часу, но заседание под председательством К. началось в 11 или даже в 12 часов дня. Мы сидели в числе прочей публики. Долго разбирались разные дела; Симборского дело было назначено последним. Утомленный долгим ожиданием, с 10 часов утра, отощавший и слабый на ногах, А. М., однако же, хотя и с величайшим трудом, вставал при каждом возгласе "Суд идет!" Наконец, в 3 часа дня, дошла очередь и до нашего дела. К. прочитал: "Гражданское дело по иску Лопатина с Симборского, 300 руб[лей]. Здесь Симборский жалуется на меня, а потому слагаю с себя звание председателя мирового съезда".
    С этим судьи вышли в свою комнату. Минуты через три послышался голос судебного пристава: "Суд идет!" Впереди всех шел какой-то молодой человек, в звании председателя. Андрей Михайлович приподнялся, но, обессиленный, тотчас же сел, почти упал на скамью. Не успели судьи занять места, как юный председатель закричал во все горло, указывая на генерала:
       - Господин пристав! Поднимите этого господина или выведите его вон.
    Я поспешил приподнять Андрея Михайловича.
      - Ради Бога, Андрей Михайлович, бодритесь, или вас встретит величайшее оскорбление. Очевидно, они к вам стараются придраться, чтобы вывести вас из себя.
      Началось чтение дела. В апелляционной жалобе нашли оскорбление мирового судьи словами "неправильно", "несправедливо", "незаконно". К. в объяснении апелляции написал, между прочим, что "Симборский требовал, чтобы Лопатин называл его вашим превосходительством". Андрей Михайлович тут не выдержал и сказал, будто про себя, но так, что председатель услышал: "Это неправда!"
      - Господин Симборский! - взбеленился юнец и закричал на всю залу. - Если вы осмелитесь сказать еще одно слово, я прикажу вывести вас вон.
    Я крепко сжал руку Андрея Михайловича.
      - Опомнитесь, выдержите! Видите ли, что здесь все улажено, подтасовано; они только играют здесь комедию и ловят вас наверняка. Ради самого Создателя, не давайте повода погубить себя.
      - Господин товарищ прокурора! - возгласил председатель. - Ваше заключение: какому наказанию должен быть подвернут виновный в письменном оскорблении мирового судьи?
      - Я нахожу, - отвечал спрошенный, - что в апелляционном прошении имеется несколько неприличных выражений; а такие прошения, на основании такой-то статьи и таких-то решений кассационного департамента, оставляются без последствий.
    Суд удалился для постановления приговора; но чрез пять минут опять вышел. Ясно, что приговор уже был заблаговременно подписан. Молодой председатель прочитал приговор, которым решение мирового судьи утверждено во всех частях, а за письменное оскорбление мирового судьи постановлено предать Симборского суду.
      - Вам, г. товарищ прокурора, поручается сделать соответственные распоряжения.
      - Я сейчас еду к шефу жандармов, - сказал я Симборскому, - доложить о публичном оскорблении, вам нанесенном.
    Было 5 часов пополудни, А, М, уехал домой, а я к графу Ш., который только что вернулся из Государственного совета и принял меня немедленно.
      - Ваше сиятельство! Я сию минуту был свидетелем тяжкого публичного оскорбления заслуженного генерала мальчишкою-судьею.
    Я рассказал графу все возмутительные подробности целого дела. Граф удостоил выслушать меня с величайшим вниманием и потом приказал попросить генерала Симборского к нему, завтрашнего числа в 10 ч[асов] утра.
    Граф принял живое участие в деле Симборского и обещал ему свою защиту.
    Что потом было, я не знаю, потому что назначен был на службу в Могилев, куда скоро и уехал. Говорили, будто военный министр требовал от начальников войск сведений обо всех случаях оскорбления мировыми судьями лиц военного звания; но в какой степени были справедливы эти рассказы, я дознать не мог.
    Симборский, однако, не был предан суду, как того хотел мировой съезд, хотя "Судебный вестник" настаивал, чтоб приговор съезда был непременно приведен в исполнение. Какая тому причина, мне также неизвестно: было ли тут влияние графа Ш. или сама прокуратура убедилась, что г. Симборского судить не за что?
    В конце января следующего 1868 года я прочел в "Русском инвалиде": "Умершие исключаются из списков. Состоящий по полевой пешей артиллерии генерал-лейтенант Симборский".
    Андрей Михайлович Симборский умер 20 января 1868 года. (Своему денщику и прислуге оставлял он в завещании щедрое награждение; к сожалению, воля его не была исполнена наследниками).
    Память его для меня незабвенна. Сколько отеческого внимания оказывал он мне во время неоднократных моих тяжких болезней? Вначале мне казалось, что это был эгоизм, что А. М. старался скорее меня вылечить для того, чтобы канцелярия не оставалась без адъютанта, дабы не работать самому; но потом я убедился, что им руководили привязанность ко мне и врожденная, безусловная доброта сердца. Сколько раз отсылал он меня к минеральным водам и морским купаньям, с наказом не торопиться возвратом, а делами занимался сам, с старшим писарем...
    Если Андрей Михайлович имел свои недостатки, то это была пыль на благородном металле, свеянная дыханием смерти!

Комментарии

Андрей Михайлович Симборский, динабургский комендант
Впервые очерк опубликован в журнале "Русский архив" под заглавием "Люди прежнего закала. А. М. Симборский, динабургский комендант (Биографический очерк)" в 1888 г. (кн. III, № 10). Источник текста: Воспоминания Теобальда. Часть III. Динабургские воспоминания. Вильна: Типография А. Г. Сыркина, Большая ул., собств. дом № 88. С. 1-34.

Андрей Михайлович Симборский (1792 - 1868), генерал-лейтенант, участник Отечественной войны 1812 г. и ряда военных кампаний, с 1846 г. комендант Динабургской крепости.

…на основании изречения: "отрясите прах от ног ваших". - "Написать новую книгу - великое дело, которое сохранится на тысячу осеней; написать комментарии к древней книге - огромный подвиг, который сохранится на десять тысяч веков", писал Чжао Чао, имя которого в комментариях не нуждается; но стоит ли ради великого подвига на десять тысяч веков указывать евангельский текст "А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног своих" (Мф. 10, 14); у Марка и Луки присовокуплено, для чего - "во свидетельство на них" (Мк. 6, 11; Лк. 9, 5)?!
Александра Федоровна (1798 - 1860), императрица, жена Николая I, мать императора Александра II.
…те же драпри… - франц. draperie, - занавеси со складками, обычно из тяжелых тканей.
…та же мебель от Тура и Гамбса… - за Тура не скажу, а вот в одном из двенадцати стульев работы Гамбса… см. раннюю редакцию с комментариями на сервере "Старый русский" .
…доктору Маркусу - Михаил Антонович Маркус (1790 - 1865), лейб-медик при императрице Александре Федоровне.
…граф Апраксин… - вероятно, граф Степан Федорович Апраксин (1792 - 1862), полковник, флигель-адъютант, командир лейб-гвардии Кавалергардского полка.
Мартын Мартынович Мандт (1790 - 1865), лейб-медик, врач Николая I.
Инженер-генерал, генерал-адъютант Александр Клавдиевич Геруа (1782 - 1856) - с 1826 г. начальник штаба генерал-инспектора по инженерной и с 1837 г. управляющий Инженерным департаментом.
…никогда не отказывал ему в возврате издержек. - Еще бы!
Граф Федор Васильевич Ридигер (1783 - 1856) - генерал-адъютант, член Государственного совета, участник войн с Наполеоном, турецкой войны 1828 - 1829 гг., подавления восстания в Польше в 1831 г. и в Венгрии в 1849 г., командовал 3-м пехотным корпусом в 1831 - 1850 гг.
Люций Лициний Лукулл (ок. 106 - 56 гг. до н. э.) - необычайно богатый римский консул, прославившийся роскошными пирами.
Иван Федорович Паскевич-Эриванский (1782 - 1856) - князь, генерал-фельдмаршал, подавивший в 1831 г. восстание в Польше, в 1849 г. - революцию в Венгрии.
…число обедающих должно быть не меньше числа граций и не больше числа муз. - Т. е. от трех (число граций, богинь женской прелести) до девяти (традиционное число муз, богинь поэзии, искусств и наук).
роббер - три партии карточной игры, составляющие один ее круг; ералаш - старинная карточная игра, близкая висту и преферансу.
Николай Иванович Гагельстром (ум. в 1883 г.), основатель театра в Динабурге.
кеньги - войлочные калоши, применявшиеся в пороховых погребах и зимой в караулах.
гласис (франц. glacis) - пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости для улучшения обстрела, усиления защиты и маскировки укрепления.
кантонист (немецк. Kantonist "новобранец") - солдатский сын, с рождения причисляемый к военном ведомству и подготовлявшийся к солдатской службе в особых низших школах, существовавших с 1805 по 1856 г.
См. пьесу "Доходное место" русского драматурга А. Н. Островского (1823 - 1886), посетившего проездом в Германию Вильну в апреле 1862 году.
безгрешными доходами первоначально называли доходы монастырей, получаемые священнослужением и трудами монахов; в беллетристике, публицистике, поэзии XIX в. - распространенное обозначение взяток и хищений.
верк (немецк. Werk) - различные оборонительные сооружения в крепостях (брустверы, форты и др.).
комиссариатская комиссия, как нетрудно догадаться, ведала снабжением.
Генерал-лейтенант Густав Карлович Гельвиг (1776-1855), из дворян Эстляндской губернии, участник войн с Наполеоном, комендант Динабургской крепости в 1822-1846 гг.; см. о нем "Служба в Динабурге"
эспланада (франц. esplanade) - незастроенное пространство между крепостными стенами и ближайшими городскими строениями, облегчающее оборону при нападении противника.
Великий князь Михаил Николаевич (1832 - 1909), четвертый сын Николая I, генерал-фельдцейхмейстер, т. е. управляющий артиллерийской частью, с 1852 г.
Великий князь Николай Николаевич (1831-1891), третий сын Николая I, с 1856 г. генерал-инспектор по инженерной части.
Граф Павел Николаевич Игнатьев (1797 - 1879), генерал-адъютант, член Государственного совета, в 1853-1854 гг. генерал-губернатор Витебской, Могилевской и Смоленской губерний, затем военный губернатор Петербурга.
…и вероятия венгерской войны… - речь идет о подавлении венгерской революции 1848 г.
Михаил Дмитриевич Горчаков (1793 - 1861), генерал-адъютант, участник войн с Наполеоном, турецкой войны 1828 - 1829 гг., подавления восстаний в Польше (1831) и в Венгрии (1848), руководил обороной Севастополя с февраля по август 1855 г., с января 1856 г. по смерти И. Ф. Паскевича наместник Царства Польского и главнокомандующий 1-й армией.
Граф Павел Евстафьевич Коцебу (1801 - 1884), сын убитого студеном Карлом Зандом известного драматурга Августа Коцебу (1761 - 1819), генерал-адъютант, член Государственного совета, в 1855 - 1859 гг. командующий 5-м армейским корпусом и начальник штаба 1-й армии, впоследствии Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор (1862 - 1874), Варшавский генерал-губернатор (1874 - 1880). аудитор - чиновник военного судопроизводства.
Николай Онуфриевич Сухозанет (1794 - 1871), военный министр в 1856 - 1861 гг., наместник Царства Польского в 1861 г.
Степан Федорович Панютин (1822 - 1885) служил при наместнике Царства Польского И. Ф. Паскевиче чиновником особых поручений, в 1863 - 1868 гг. гражданский губернатор в Вильне.
Газета "Московские ведомости" 1856 - 1862 гг. выходила в под редакцией В. Ф. Корша, с 1863 г. под редакцией известного публициста Михаила Никифоровича Каткова (1818 - 1887).
Официальная газета военного ведомства "Русский инвалид" выходила в Петербурге с 1813 г., в 1861 - 1863 гг. под редакцией Н. Г. Писаревского и В. Н. Леонтьева, с конца 1864 г. - С. П. Зыкова.
Генералы апликэ - получившие генеральское звание с выходом в отставку; по-французски applique - "аппликация, накладка".
Генерал-адъютант, генерал от артиллерии Николай Андреевич Крыжановский (1818 - 1888), в 1860 г. начальник штаба квартировавшей в Царстве Польском 1-й армии, с 1861 г. варшавский военный губернатор и заведующий особой канцелярией наместника Царства Польского.
Барон Эдуард Андреевич Рамзай (1808 - 1877), уроженец Великого княжества Финляндского, генерал-адъютант, член Государственного совета, в 1862-1863 гг. командующий войсками в Царстве Польском.
…начальнику штаба корпуса жандармов и управлявшему III отделением с[обственной] е[го] и[мператорского] в[еличества канцелярии, Т. - Александр Егорович Тимашев (1818 - 1893), генерал-адъютант, член Государственного совета, начальник штаба корпуса жандармов и управляющий III отделением в 1856 - 1861 гг., впоследствии министр почт и телеграфа (1867 - 1868), министр внутренних дел (1868 - 1878).
…получил Станислава на шею… - орден св. Станислава, учрежденный последним польским королем Станиславом-Августом (1765) и в 1831 г. причисленный к российским орденам.
Князь Василий Андреевич Долгоруков (1804 - 1868), генерал-адъютант, член Государственного совета, военный министр в 1852 - 1856 гг., шеф жандармов и начальник III отделения собственной его императорского величества канцелярии в 1856 - 1866 гг.
чуйка - презрительное именование мещан, от названия обычной их одежды - длинного суконного кафтана.
…при введении нового судопроизводства… - речь идет о введении независимости судей, гласности и состязательность судебного процесса, суда присяжных для уголовных дел и мировой суда для гражданских исков по судебной реформе 1864 г.
…крыловскими журавлями на болоте, на котором имели право засудить и проглотить всякую встречную лягушку… - имеются в виду басня "Лягушки, просящие Царя" (1809), написанная русским библиотекарем, журналистом, прозаиком-сатириком, драматургом Иваном Андреевичем Крыловым (1768? - 1844) на сюжет басни Лафонтена, про Журавля, посланного Юпитером на царство по настоятельным просьбам Лягушек: "С утра до вечера их Царь по царству ходит / И всякого, кого ни встретит он, / Тотчас засудит и - проглотит".
…прибавил фразу гоголевского Осипа… - словами "У меня есть ноги; я и постою" слуга Хлестакова Осип в комедии Николая Васильевича Гоголя (1809 - 1852) "Ревизор" (1835) отвергает обвинения в том, что он валялся на кровати (д. 2, явл. 2); нам же остается отвергнуть могущие возникнуть подозрения в широком распространении среди петербургских чуек обыкновения читать Н. В. Гоголя, который, кстати говоря, чуть не за одной партой сидел с Н. В. Кукольником, впоследствии преподававшем в гимназии Вильне года два русскую словесность.
…к графу Ш. … - очевидно, граф Петр Андреевич Шувалов (1827-1889), назначенный шефом жандармов и начальником III отделения в 1866 г.
Газета "Судебный вестник" выходила в Петербурге (1866 - 1877), в 1866 - 1868 гг. как орган министерства юстиции, под редакцией криминалиста и публициста Александра Павловича Чебышева-Дмитриева (1834 - 1868) при соредакторстве П. Маркова.

Подготовка текста и попутные соображения © 2000 by Pavel M. Lavrinec. 

Умершие исключаются из списков