Воспоминания Теобальда

Часть II.
Виленские воспоминания.

(Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи).
Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890.
Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г.

V

Последний друг

   Хочу рассказать вам об одной очень трогательной дружбе, к которой, к стыду человечества, люди неспособны…
   Ежели хотите умилиться сердцем, то имейте терпение прочитать грустный рассказ мой до конца.
   Ранним осенним утром, в 1832 году, в Вильне, сторож дровяного склада на берегу р. Вилии услышал подавленный детский крик и по нем отыскал младенца, положенного под колоду и завернутого в какие-то лохмотья. Сторож передал ребенка полиции, которая отослала его по принадлежности в детскую больницу «Младенца Иисуса».
   В ту пору в больнице был такой же порядок, как и во всех заведениях подобного рода: детским врачом был специалист по секретным болезням; впрочем, он был и мозольным оператором, и зубным врачом. Доктор этот окончил курс в варшавском ветеринарном институте, был выпущен ветеринаром в смоленский уланский полк; потом слушал лекции в виленской медико-хирургической академии и каким-то чудом попал в больничные врачи, не окончив курса. При больнице были тогда три «кормилицы», т. е. три безобразные старухи, из которых одна с провалившимся носом. Эти три мегеры кормили сосками несчастных малюток, кормили впроголодь, коровьим молоком, часто кислым и непременно разбавленным водою, вдобавок сырою, так как «специалист доктор» опасался, чтоб молоко не было очень жирно и не вредило детям.
   Благодаря этой заботливости, малютки умирали ежедневно десятками, к величайшему удовольствию мегер-кормилиц.
   Это было давно… полстолетия назад. Но, позвольте спросить, милорды и господа, далеко ли ушли нынешние воспитательные дома от прежних? Как вы думаете, гг. благотворители и попечительницы, если бы малютки могли сознавать, что ожидает их в осчастливленных вниманием вашим заведениях, пошли ли бы они туда охотно, или бежали бы от ожидающих их благодеяний, как от чумы?
     - О, теперь, конечно, уж не то! - ответите вы.
   Дай Бог, чтобы это была правда!
   Случилось, однако же, чудо: из целых тысяч погибших подкидышей уцелело почему-то пять-шесть, в числе их и тот, о котором идет здесь речь. Его окрестили под именем Исидора. Мальчуган был вялый, худой, сине-зеленый, похожий на молоко, которым его кормили, но все-таки не умер и дорос до 8-ми лет. Тогда отдали его в детский приют, содержимый «Шкаплерным братством». Там монахи выучили Исидора по целым дням молиться, строго соблюдать посты, но ни к какому полезному труду не приучили. Мальчишка рос, как крапива под забором. На 14-м году попробовали его отдавать в разные ремесла, но ни одно ремесло ему не давалось. В нем проявилась, однако, способность к рисованию.
   Способность эту заметил ксендз из академического костела св. Иоанна, законоучитель детского приюта, и как сам он имел страсть к живописи и писал образа, то взял Исидора к себе в услужение, и к чести его сказать, очень усердно работал над усовершенствованием таланта мальчика, надеясь сделать из него современного местного Мурильо.
   Так прошло несколько лет. Исидор достиг 18-тилетнего возраста. Благодетелю-ксендзу захотелось выработать из него самостоятельного человека. Тогда, т. е. в начале 50-х годов, из дагерротипии начала вырабатываться фотография. Много непризнанных художников бросилось на эту новую отрасль промышленности, устроило свои ателье и выделывало портреты, как удавалось, без ретушовки. На Виленской улице открыл подобное ателье некто Несецкий. К нему в науку ксендз-благодетель и отдал Исидора.
   Молодой человек, как и все подобные ему «самосейки», не имел ни отчества, ни фамилии. В детстве, за страсть его к малеванью, он получил прозвище «малярчика». Эту фамилию и присвоил ему ксендз-законоучитель, а отчество произвел от своего имени - Станиславович.
   Прошло еще восемь лет. Исидор Станиславович сделался 26-тилетним, прекрасным, изящным молодым человеком. Хозяин не мог насмотреться на него, нахвалиться им. Малярчик работал над усовершенствованием фотографии, применял к ней ретушовку - и заведение начало получать известность. Хозяин ровно ничего не делал и только аккуратно получал деньги, собираемые честным его помощником.
   Был у Несецкого еще один помощник, сын мещанина, Корж, балбес, лентяй и тунеядец, выгнанный из всех школ, в которые родители отдавали его в науку. Достигнув в гранении мостовых 24-хлетнего возраста, он был определен отцом своим к Несецкому, который, из дружбы к отцу, взял сына в науку; но она и тут не давалась блудному сыну: он постоянно бегал от дела, кутил и развратничал. Хозяин постоянно корил его и даже собирался выгнать. Корж, из зависти к пользовавшемуся дружбою хозяина Малярчику и приписывая последнему небывалые интриги, возненавидел его всеми силами души и старался делать ему неприятности на каждом шагу.
   Дамы чрезвычайно полюбили ателье Несецкого, которое посещали ради Малярчик. По большей части приезжали оне не для заказа, а для рассмотрения огромных альбомов фотографий; в сущности же, ради красивого и любезного Исидор, с которым любили поболтать. Особенно настойчиво гонялась за ним г-жа Икс, красавица не первой молодости, богатая женщина, жена прогоревшего в последней степени чахотки купца. Часто брала она с собою Исидора на дачу, в Пушкарню, где проводила она лето с больным мужем. Предлогом к этим поездкам было снятие фотографических видов с тамошней очаровательной местности.
   Г-жа Икс подарила ему молодого, чрезвычайно красивого пуделя, которого Исидор назвал Медором и привязался к нему всем сердцем. Медор, с своей стороны, отвечал полнейшею взаимностью, отличался необыкновенным умом и понятливостью и, казалось, разумел каждое слово хозяина.
   Раз как-то г-жа Икс спросила Малярчика:
     - Почему вы не открываете собственного ателье? Вы так усовершенствовались в вашем искусстве, что можете легко обойтись без вашего хозяина, который, притом, сказать по справедливости, ровно ничего не делает, а все взвалил на ваши плечи - да едва ли и понимает в деле столько, сколько вы! Вы уничтожили бы его своим заведением.
     - Потому-то я и не желаю открывать своего собственного ателье, чтобы не повредить г. Несецкому, которому я так много обязан; а во-вторых, для этого нужны деньги, а их-то у меня и нет.
     - Сколько же нужно было бы денег?
     - Да не менее 5 или 6 тысяч.
     - Хотите принять меня в долю? Ваш труд, мои деньги. Я ассигную на первоначальное обзаведение десять тысяч. Но… не теперь… а позднее…
   Исидор понял тайный смысл речи: «позднее, когда умрет постылый муж».
     - Таким образом, впоследствии, - продолжала развивать свою мысль г-жа Икс и пожирая его огненными своими глазами, - впоследствии я постараюсь сделать вас счастливым…
   Закружилась голова у бедного Исидора. Его ждала блестящая будущность: женитьба на богатой вдове. Он против воли начал увлекаться мечтами, строить воздушные замки и воображать себя не фотографом, а купцом первостатейным, банкиром.
     - Что, мой Медор, - спросил он однажды, под влиянием разыгравшейся фантазии, - как ты думаешь, - будем мы с тобою банкирами или нет?
   Медор, спокойно дремавший на софе, потянулся и продолжительно зевнул. Неизвестно, одобрение или порицание планам хозяина он этим высказал.
   Случилось, что в фотографию Несецкого зашел помещик Заборольский. Сняв пальто в передней, в которой никого не было, он пошел в ателье, где находился тогда Малярчик. Последний встретил гостя и после условия о числе и цене карточек, приступил к самой работе.
   В то же самое время вошел в переднюю распутный Корж. Взглянув на вешалку, он заметил пальто и торчавший из кармана его какой-то красный сафьянный предмет. Полагая, что это портсигар, он вознамерился вытащить одну сигару, но как только раскрыл предмет этот, оказавшийся бумажником, он чуть не вскрикнул от радости: бумажник был туго набит сторублевыми бумажками. Сунув его в свой карман, он тихонько удалился и вышел из дому так счастливо, что его не видала ни одна душа.
   Малярчик, сняв портрет, занес негатив в так называемую «ванную комнату», для погружения в необходимый химический раствор. Комната эта была устроена также в передней. Между тем, Заборольский вспомнил, что он, по рассеянности своей, забыл в кармане пальто бумажник с 6-ю тысячами рублей, только что полученными из казначейства или из банка. Не найдя в кармане бумажника, Заборольский поднял страшный шум и крик, на который выскочил из «ванной» Исидор и прибежал сам хозяин. Начались розыски и расспросы, не приходил ли кто-нибудь из посторонних? Оказалось, что не видали никого. Притом же, вор с улицы украл бы и самое пальто, а не бумажник отдельно. Послали за полициею. Частный пристав прямо напал на Малярчика, доказывая, что вор один он, так как, по его же словам, никто из посторонних в переднюю не входил; между тем, самому ему, Исидору, легко было выскочить из «ванной», схватить бумажник и опять вбежать туда же. Вопрос состоял только в том: куда в такое короткое время он успел его спрятать? Разумеется, самый тщательный обыск не повел ни к чему. Тогда частный пристав начал уговаривать Малярчика, чтобы он «перестал шутить» и возвратил деньги. Но Исидор, с клятвами и слезами, уверял в своей невиновности. Пристав усмотрел в этом «упорное запирательство и опытность закоренелого вора» - и отправил его в тюрьму.
   Обливаясь слезами, шел юный мечтатель в тюрьму, под конвоем двух десятских; за ним грустно плелся Медор, как бы понимая, какая беда стряслась над головою его барина. По приходе к тюрьме, десятские ввели в нее мнимого преступника, а Медора оттолкнули ногою. Бедная собака печально завыла и осталась у ворот. Дня два или три суровый привратник отгонял палкою от ворот Медора, который постоянно жалобно выл и покушался проникнуть внутрь тюрьмы. Наконец, сжалился над собакою, начал бросать ей куски хлеба и дозволил проводить ночи в своей будке.
   Между тем, шли дни, недели, месяцы; Малярчик томился в одиноком заключении. Два раза подвергали его допросу; но, видя «упорное запирательство» его, совсем о нем забыли.
   Прошел год.
   Однажды Исидор сидел у маленького своего решетчатого окна, грустный и убитый. Он выплакал уже все слезы свои и, глядя на народ, гуляющий вдали на свободе, не раз говорил почти вслух: «Люди, люди! Умеете ли вы понимать ту свободу, какою пользуетесь там, вне этих ужасных стен?.. О, нет! Свободу может оценить только тот, кто посидел в темнице! Но я… я… что я вам сделал? За что вы загубили мою молодость, мою жизнь?..»
   Вдруг под окошком он услышал какой-то писк. Выглянул чрез решетку - о радость! Медор взобрался на сложенную у стены сажень дров и, став на задние лапы, тянулся с писком к решетчатому окну.
     - Медор! Медорка дорогой! Так ты нашел-таки меня!
   Давно забытые слезы брызнули из очей Исидора; он протянул руку из-за решетки, и Медор с визгом начал лизать ее. Тюремная стража так привыкла к Медору и так полюбили его за привязанность к своему господину, что не гнала его со двора и кормила. Сторожа переименовали его в «Кудлашку» и не препятствовали свиданию его с барином по дровяному складу. Кончилось тем, что смотритель тюрьмы, тронутый такою дружбою собаки к человеку, приказал впускать ее по временам в камеру Исидору. Можете вообразить, каковы были эти свидания!.. Но что сделалось из бедного Медора, спавшего прежде на бархатном ковре и мягкой подушке? От него остались кости да кожа: шелковистая шерсть склокочилась и повылезла, глаза впали, хвост вылысел. Но теперь он был для Исидора дороже, нежели в прежнем виде.
   Прошел еще год. В начале второго года Малярчик был допрошен еще раз, а в конце года предан суду уголовной палаты «за воровство». Долго тянули суд, наконец ему объявлено, утвержденное сенатом, решение уголовной палаты «оставить его в подозрении». Таким образом, незаслуженное клеймо позора осталось на нем на всю жизнь. Вот и выпустили Малярчика на свободу. Вышел он, обношенный, оборванный, полубосой. Вышел с ним и Медор. Это было в ноябре.
   Куда теперь идти? Что делать? Где добыть денную пищу? Глубокая осень на дворе, грязь невылазная, дождь и снег. Холодно, нечем прикрыть полуобнаженное тело; грязь сквозь дырявые сапоги проникает внутрь их и пролазит между пальцев; зуб не попадает на зуб. Долго сидел Исидор на скамейке привратника тюрьмы. Вот и свобода, которой он так завидовал! Почему же он сам не умеет ценить ее? Почему желает опять возвратиться в тюрьму?
   Наконец, он встал и побрел куда глаза глядят, - разумеется, Медор за ним. Инстинктивно дошел он до фотографии Несецкого. Но что это? Ни вывески, ни малейшего признака существования заведения. Увидя дворника, он спросил его, есть ли еще здесь фотография Несецкого?
     - Несецкого? - отвечал словоохотливый дворник. - Эге! Еще в прошлом году он распродал всю свою худобу и перебрался куда-то, в Ригу или в Варшаву. С тех пор, как один из его работников обокрал одного гостя на 20 или 30 тысяч, на фабрику Несецкого никто не смел показать и носа. А жаль было этого работника! Такой славный был пан Изыдор, да видно нечистый попутал. Я хорошо знал этого Изыдора.
   Больно было слушать Малярчику этот приговор.
     - И ты веришь, что Изыдор мог обокрасть гостя? - спросил он дворника.
     - Почему же не верить? Ведь все говорят так.
     - Бог тебе судья, Михайло? Неужели ты можешь говорить мне это в глаза?
   Дворник начал всматриваться в пришельца.
     - Что же это такое?.. Да неужели это вы, пан Изыдор?.. Так вас не сослали в Сибирь - или вы бежали оттуда?
     - Ничего не бывало, мой добрый Михайло: меня оправдали - и вот сегодня только выпустили.
     - Оправдали?! - спросил наивно дворник. - Стало быть, не вы обокрали того пана? Так кто же обокрал?
     - Не знаю, клянусь тебе нашею остробрамскою патронкою.
     - Я верю вам. Но знаете ли что, пан Изыдор! На мой мужицкий разум, того пана обокрал пан Корж. Каким образом - понять не могу. Вероятно, он возвращался тогда в дом, но так, что я его не заметил. Полагаю это потому, что все это время он страшно кутил; а известно, что отец не давал ему денег, потому что сам их не имел, а сын жалованья ниоткуда не получал. Теперь он также в остроге: недавно открыли в Вильне шайку подделывателей фальшивых бумажек; кутежи Коржа обратили на него внимание полиции. Говорят, что при обыске у него нашли очень много новеньких сторублевок и он не может объяснить, откуда их достал. Говорит, будто нашел; но это отговорка всех воров, которой, разумеется, никто не верит.
     - Боже! Познаю великое правосудие Твое!.. Но, Михайло… куда я денусь? У меня нет за душою ни копейки денег. Куда мне преклонить голову? Где мне переночевать? Я не имел сегодня еще ни росинки во рту…
     - А уж не знаю, пане Изыдор, это ваше дело! К себе на ночлег не могу вас пустить: если хозяин узнает, что я даю у себя приют ворам, то он выгонит меня из дому… Но вот, по доброте своей, могу предложить вам телячью кость и кусок хлеба. Закусите и отправляйтесь с Богом.
   Дворник, действительно, дал ему недоеденную телячью голень и кусок хлеба. Исидор начал жадно обгрызывать ее и обливать слезами.
    - Вот до чего дошло, - думал он, судорожно рыдая. - Дворник выкидывает мне, как собаке, обглоданную кость… За что, за что довели меня люди до такого ужасного положения?.. Боже, Боже! Чем согрешил я? Помилуй меня!..
   Остаток кости и кусочек хлеба Исидор отдал Медору, который съел их очень быстро.
   Побрел далее несчастный. Куда идти? В таком костюме, ему, «вору», все двери будут закрыты. И действительно, куда он ни заходил с просьбою о принятии его на службу, его принимали за нищего и гнали вон, не дозволяя произнести ни одного слова. В этих поисках застала его ночь. Нигде не мог он найти приюта, хотя бы для ночлега. Ночь эту провел он на голых камнях, под колоннадою кафедрального собора, забившись в нишу, вместе с Медором и обогреваясь его теплотою.
   На другой день началась та же скитальческая жизнь. Он заходил к многим из тех, которых когда-то фотографировал, но как только называл себя - его гнали вон. Находились, однако, сострадательные люди, которые, при виде непритворного горя его, отсылали в кухню, как нищего и приказывали кухарке дать ему кусок мяса и хлеба. Разумеется, Исидор делился безобидно с Медором.
   Прошло несколько дней. Малярчик решился, наконец, зайти к обольщавшей его когда-то банкирше, с год назад овдовевшей, броситься к ее ногам, уверить ее в правоте своей и умолять о приискании ему где-нибудь места приказчика, дабы не умереть с голоду. Но банкирша не пустила его к себе на глаза и торопливо приказала прогнать с лестницы и осмотреть, не успел ли он что-нибудь украсть.
   Это было последним и самым тяжким ударом для Исидора. Ни жив, ни мертв пошел он по улице, сам не зная куда. Холод пронизывал его насквозь; подошвы сапог его отвалились и только остались одни каблуки; глубокую грязь он месил голыми пальцами. Ночи проводил он у сострадательных ксендзов францисканов, которые дозволили ему ночевать в братской кухне; но дни проводил он голодный на улицах.
   Утомленный, присел Малярчик на ступенях кармелитского костела и глубоко задумался о своем безвыходном, несчастном, даже отчаянном положении. Его посетила впервые мысль о самоубийстве и сразу укрепилась в нем до того, что он окончательно решил броситься с Зеленого моста в Вилию.
   Очнувшись от забытья, он поднял голову и увидал стоявшего пред ним Медора с булкою в зубах. Откуда он взял ее - украл ли, или кто-нибудь, из сострадания, подарил ему - осталось неизвестным. Медор положил булку на колени Исидору.
     - Ах! Великодушный самоотверженный друг мой! - начал Исидор. - Я совсем забыл о тебе! Что же ты станешь здесь без меня делать? Кому ты достанешься? Неужели гицели тебя поймают на аркан и повесят? О, нет, никому ты после меня не попадешь в руки; люди не достойны, чтоб я оставил им в наследие такое сокровище: вместе мы жили, вместе и успокоимся на дне Вилии.
   Он начал ласкать и целовать собаку, потом съел кусочек булки, разломал ее на куски и по одному роздал Медору.
   Малярчик встал с твердым намерением идти к Вилии и зашел к остробрамской Божией Матери в последний раз. Там шло вечернее богослужение, много народа стояло на улице на коленях и молилось. Исидор также преклонил колена в грязи. Все минувшее воскресло пред ним в эти последние минуты его жизни и он, не обращая ни на кого внимания, начал молиться почти вслух, прерывая молитву горькими рыданиями и всхлипываниями.
      - О, Пресвятая Дево! - восклицал он. - Ты видишь, что меня опозорили и погубили невинно: меня избегают, как чумы, я сделался нищим, бесприютным бродягою, мне некуда преклонить головы, я умираю с голоду… дошло до того, что даже собака меня кормит!.. Для чего я родился на свет, кому существование мое нужно было?.. Я не знал ни отца, ни матери, чужие люди меня вырастили… и на что? Неужели только для нынешнего моего тяжелого креста?.. Я исчерпал все средства для приискания труда честного; но меня отовсюду выкидывали с позором на улицу… Ты видишь, Пресвятая Дево, что мне остается теперь два исхода: самоубийство и путь преступления… О, Матерь Пречистая, неужели даже в этом случае благость твоя не дарует прощения самоубийце?.. Ежели я согрешил пред тобою и за то терплю наказание, то оно слишком тяжко, а человеческая натура слишком слаба для перенесения его. Тебе понятны земные страдания, ты сама испытала их у гроба Жизнедавца и потому прости и помилуй меня!.. Ты видишь, что я не могу долее жить на земле... Теперь, Заступница рода человеческого, обращаюсь к Тебе с последнею молитвою: прими исстрадавшуюся душу мою под сень небесного твоего покрова и испроси ей прощение у твоего превечного Сына! Несчастный встал, утер слезы и хотел уходить, как к нему подошла одна старуха и взяла его за рукав.
     - Послушай, молодой человек, ты затеваешь что-то недоброе: ты хочешь лишить себя жизни… Боже тебя сохрани и помилуй!
     - Оставь меня, бабушка! Тебе нет до меня никакого дела: ты мне не поможешь.
     - Постой, постой, голубчик! Я молилась рядом с тобою; я слышала до слова твою чистосердечную молитву и понимаю, что ты добрый человек, но крепко несчастный. Я всю жизнь мою помогала несчастным и вот, хочу помочь и тебе. Ты не имеешь куда преклонить головы. Я женщина небогатая, но имею на Антоколе двухоконный домик и живу совершенно одиноко. Возьми бесплатный приют у меня: найдется в моем чулане теплый угол для тебя и миска щей, покуда обстоятельства твои поправятся. И мне веселее будет, когда в доме будет кому принести водицы да нарубить дровец. Больше никакой работы от тебя не потребую.
     - Нет, бабушка, благодарю тебя! Ты не уменьшишь, а увеличишь мое горе от сознания, что ты, бедная женщина, кормишь меня, молодого и здорового тунеядца… Нет! Предоставь меня уж моей судьбе.
     - Твоей судьбе?!.. Но скажи мне: ты веруешь в чудотворную остробрамскую Божию Матерь?.. Да зачем я и спрашиваю? Сама видела и слышала, что ты горячо веруешь и любишь ее. Так почему же ты не хочешь допустить мысли, что она сподобила избрать меня, для изречения моими устами, ея святой воли?
   Мысль эта, как молния, озарила разум Исидора. Он был глубоко верующий в душе человек и потому не усумнился, что появление в минуту смерти его такой благодетельной старухи есть чудо небесной Заступницы. Он низко поклонился старухе, которая немедленно увела его с собою.
   Домик старухи Андржейкович, действительно, был маленький и тесный, выходил двумя окнами на грязную Антокольскую улицу и имел маленький дворик, с сараем для дров.
   Первым делом старуха накормила теплым супом своего жильца и его собаку и отвела им место в теплом чулане, на груде старых рогож и запасе постельных принадлежностей. В первый раз, после освобождения из тюрьмы, Малярчик уснул спокойно.
   На другой день он проснулся с головною болью. Старуха вошла к нему с кружкою горячего молока и большим ломтем хлеба.
      - Вот подкрепись, голубчик. Да как звать тебя?
     - Исидором.
     - Я видела, Исидор, что ты совсем босой, твои сапоги без подошв. Вот висят на стене сапоги моего покойного сына. Они засохли, заплесневели, но все-таки целы; если будут велики, то обмотай ноги тряпьем, которое здесь находится во множестве.
   Сапоги действительно оказались не меньше паровозов; однако Исидор был им неимоверно рад. Он принялся за работу: подносил воду, рубил дрова, хотя и с величайшею неумелостью, и покушался чистить двор. Между тем головная боль не уступала, колотье появилось в боку и в груди, слабость какая-то одолевала его; но он перемогался и не хотел показать своего нездоровья старухе. Последняя замечала в нем что-то неладное, спрашивала его неоднократно о здоровье, но он упорно твердил, что совсем здоров, а маленькая слабость - вздор!
   Прошла неделя. В одно утро Исидор совсем не мог встать с постели и на вопрос старухи, что с ним, отвечал:
     - Плохо, бабушка, совсем умираю!
Пани Андржейкович бросилась в военный госпиталь, к старшему ординатору доктору Жилевичу, который всегда лечил бедных бесплатно и потому был осаждаем последними с утра до ночи. Он поспешил к больному, осмотрел его, облепил мушками и горчичниками и тихонько сказал хозяйке:
     - Ты напрасно позвала меня, Андржейковичова: надобно было позвать ксендза.
     - А что такое?
     - А то, что у него сильнейшее воспаление легких, печени и почек. Ты запустила болезнь и теперь с минуты на минуту нужно ждать паралича легких. Его не спасут уже никакие силы человеческие. Болезнь не только в самом разгаре, но уже в исходе. Почему ты раньше. Хотя бы дней 5-6 назад, не пригласила меня? Я принял меры для облегчения страдания его, но они не приведут ни к чему.
     - Боже мой, Боже мой! Да разве я сама знала? Ведь мужчины лечиться не любят и всегда очень поздно заявляют о своей болезни.
   Дня два еще страдал Исидор. Жилевич, по великодушию своему, навещал его по два раза в день, облегчал по возможности его страдания - и все-таки кончилось тем, что Жилевич закрыл ему глаза навеки!..
   Доктор и старуха Андржейкович сложились, чтобы купить гроб для безвременно погибшего юноши и нанять телегу, для отвоза его на кладбище. В день погребения пришел ксендз, отпел покойного и благословил отвоз его в вечную обитель - мать сыру землю на кладбище…
   Никогда в жизни не забуду я трогательной картины, какую представляло погребение бедного Исидора: на телеге, везомой одною лошадью, стоял простой, некрашеный гроб, возница вел лошадь под уздцы, а за гробом шла старуха и плелась собака, печально опустив голову и хвост…
   Это был бедный Медор. Горе его было непритворно и глубоко. Во время болезни его господина он раза два приносил ему по булке, неизвестно откуда добытой, а по смерти его принимался жалобно выть по нескольку раз в день.
   Так дошел печальный кортеж до кладбища Россы, где гроб Малярчика опущен в могилу, вырытую в глубокой долине, отведенной для погребения бедных. Когда гробовщики ушли, Медор один остался на могиле, отчаянно завыл и улегся на ней. Вой этот слышали кладбищенские сторожа дня два или три, но потом вой прекратился. Спустя несколько дней сторожа нашли на могиле Малярчика окоченевший труп собаки. Отчего погиб бедный Медор, от голода или мороза, - неизвестно. Сторожа перекинули его чрез каменную ограду; но проходивший полицейский патруль заметил труп собаки и приказал сторожам зарыть его у подошвы стены.
   Таким образом, последний друг Исидора, Медор, остался верным ему до смерти, умер на его могиле и погребен от него недалеко - только чрез стену.
   А что же сделалось с Коржем?
   Он, по тогдашнему судопроизводству, много лет сидел в остроге, должен был, ввиду неотразимых улик, сознаться в похищении денег у Заборольского и был приговорен виленскою уголовною палатою к лишению всех прав, наказанию 60-ю ударами плетей и ссылке в Сибирь на поселение.
   Это был последний преступник, наказанный плетьми в Вильне. Вскоре состоялся манифест об отмене телесного наказания.
   О снятии с Малярчика «подозрения», в котором он был оставлен по суду, разумеется, не было и речи: не было кому хлопотать об этом, да и не чему!...

Комментарии

Последний друг
Первая публикация: Последний друг (Из воспоминаний Теобальда) // Виленский вестник. 1888. №№ 152 и 153, 19 и 20 июля. Переиздано: Воспоминания Теобальда. Часть II. Виленские воспоминания. Вильна: Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325, 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. С. 32-48.

…в детскую больницу «Младенца Иисуса». - Приют для подкидышей, воспитательный дом «Иисус-Младенец», основанный в конце XVIII в., располагался на углу улиц Субоч и Бакшта (нынешние Субочяус и Бокшто); сюда принимались также солдатские сироты и оставшиеся без опеки дети заключенных.
…слушал лекции в виленской медико-хирургической академии… - Виленская Медико-хирургическая академия (1832-1842), см. «Мертвец в маскараде».
…в детский приют, содержимый «Шкаплерным братством». - Управляемое кармелитским орденом шкаплерное братство, религиозное товарищество, члены которого обязаны были особо почитать Пресвятую Деву Марию, постоянно носить шкаплер (польск. szkaplerz - особого рода тесемка или два кусочка сукна на шнурке) и иметь его в минуту смерти, жить благочестиво и хранить невинность, ежедневно совершать молитвы Деве Марии, за что ею обетовано членам братства счастливая смерть и освобождение из чистилища в первую субботу после смерти.
…из академического костела св. Иоанна… - иезуитский (до ликвидации ордена в 1773 г.) костел св. Иоанна (с XV в. неоднократно перестраивался) на углу Большой (Диджёйи) и Ивановской (Швянто Йоно) улиц, образующий единое целое с комплексом зданий университета, - некогда иезуитской академии, ср. в изложении Павла Кукольника (очерк «Путешествие по Замковой улице в Вильне», 1860): «При содействии епископа Протасевича и секретаря короля Стефана Батория, Ясинского, которого преклонили на свою сторону богатым даром, они [иезуиты] снискали в 1578 г., 25 июня королевский диплом, возведший Виленскую коллегию на степень академии, а 25 августа того же года академия эта сравнена в правах и преимуществах с Краковскою»); впоследствии академия и университет (Academia et Universitas Vilnensis); в 1980-е гг. здесь действовал университетский Музей науки.
Мурильо - испанский живописец Бартоломе Эстебан Мурильо (1617 - 1682), представитель барокко, автор полотен на религиозные темы и жанровых картин.
На Виленской улице… - нынешняя, как нетрудно догадаться, улица Вильняус; свое название получила не потому, что находится в Вильне, а потому, что вела к Вилии (и Зеленому мосту) от перекрестка Доминиканской и Немецкой улиц; при коммунизме носила имя поэта, переводчика, общественного деятеля Людаса Гиры (1884-1946), родившегося на Виленской, 27.
…за страсть его к малеванью, он получил прозвище «малярчика». - Польск. malarczyk «ученик маляра», причем malarz - это и «маляр», и «живописец».
…отчество произвел от своего имени - Станиславович. - Возможно, своим отчеством герой Теобальда в действительности обязан старинным законоустановлениям, по которым каждый кавалер ордена св. Станислава обязан был ежегодно выплачивать на благотворительные цели четыре дуката; часть этих средств поступала в кассу виленского детского приюта «Иисус-Младенец»; орден учрежден в 1765 г. последним польским королем и великим князем литовским (1764-1795) Станиславом-Августом Понятовским (1732-1798) в честь своего патрона; после раздела Республики Обоих Народов пожалование польского ордена прекратилось, но российский император и царь польский Александр I начал награждать им польских уроженцев, а Николай I и вовсе причислил его к российским орденам.
…на дачу, в Пушкарню… - дачная местность к востоку от центра города, «в 5 верстах от Вильны и в 3-х от железнодорожной станции Вилейки», как писал Теобальд в рассказе «Лунный мираж», имение, принадлежавшее некогда литовской артиллерии, чему и обязана своим названием, затем некоему Юзефу Сидоровичу, в 1870-е гг. - какому-то Измаильскому, а ныне Пучкоряй между Вильнюсом и Ново-Вильней (Науёйи-Вильня); как ехать автобусом 44 или 31 скорым (31 просто, см. эксгумация 3, идет другим маршрутом) в Новую Вильню, так сходить после остановки «Картонажу цехас», а как пилить из Новой Вильни в город, так после остановки «Гирининкия».
Частный пристав… - чиновник, ведавший одной из полицейских частей, включавшей несколько кварталов. …отправил его в тюрьму. - Тюрьма располагалась на Лукишках, в предместье Вильны на левом берегу Вилии, к северо-западу от исторического центра города.
…под конвоем двух десятских… - десятскими называли нижних чинов полиции, служивших по наряду от обывателей поселений.
…клянусь тебе нашею остробрамскою патронкою. - Имеется в виду главная христианская святыня Вильны, Остробрамская Божия Мать, см. комментарии к рассказу «Яцэк Крышталевич, виленский юродивый».
…у сострадательных ксендзов францисканов… - комплекс древнейшего в Вильне монастыря францисканцев, нищенствующих монахов основанного св. Франциском Ассизским (1128-1226) ордена, занимал квартал между Трокской, Кейданской, Лидской и Францисканской улицами; российские власти разместили здесь в 1867 г. архив, архивы занимали часть зданий и до недавнего времени; памятник архитектуры Литовской ССР; ныне действует францисканский костел Вознесения Богоматери, а часть помещений занимают The America Center, гостиница и кафе «Шауни виетяле» («Славное местечко»), туристическое агентство «Швите», Дворец науки и техники.
…на ступенях кармелитского костела… - на четырех невысоких и узких ступенях выстроенного в 1620-1631 гг. костела Всех Святых при монастыре обутых кармелитов, нищенствующих монахов основанного в XII в. св. Бертольдом Калабрийским ордена Пресвятой Девы Марии, на углу улиц Рудницкой и Всех Святых, где еще недавно располагался Музей народного искусства (ул. Руднинку, 20/2), не особенно рассидишься, хотя оттуда и рукой подать до францисканского монастыря; как представляется более вероятным, Малярчик предавался своим горестным думам на ступенях возведенного в 1633-1654 гг. костела св. Терезы (ныне ул. Аушрос варту, 10) при монастыре босых кармелитов (1624-1624), непосредственно примыкающих к Острой браме, откуда он мог зайти «к остробрамской Божией Матери в последний раз», см. далее в тексте.
…броситься с Зеленого моста… - см. комментарии к рассказу «Галлюцинации пьяницы».
…гицели тебя поймают на аркан и повесят? - Польск. hycel «ловец бездомных собак»; так называли также подручных палачей и самих палачей; по преданию, в помещении над Субочскими воротами жил городской палач, подручным которого в обязанность вменялся отлов бесхозных собак, чем и объясняют название улицы (Собачья); по другой, оно происходит от польск. z ubocza «с краю, с обочины».
…на Антоколе… - предместье старой Вильны, тянувшееся к северу от исторического центра города вдоль левого берега Вилии (Нярис).
…бросилась в военный госпиталь… - на Антоколе, в бывшем поместье вельмож Сапег, с 1809 г. действовал военный госпиталь; ныне - «Сапегос лигонине», т. е. больница Сапег.
…до кладбища Россы… - кладбище Роса (Расу) в юго-восточном предместье Вильны, т. е. на противоположной Антоколю окраине города, что немаловажно для характеристики беспримерной верности Медора; см. комментарии к рассказу «Мертвец в маскараде».
…манифест об отмене телесного наказания. - Закон 17 апреля 1863 г. отменял все виды телесных наказаний, за исключением сохранившихся для крестьян по приговору волостных судов, арестантов и ссыльных, корабельных служащих и малолетних преступников.

Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец & Co


Две службы - 1