Михаил Зив

ПРОГУЛКА


Прогулка

Клочья пен пугая лаем,
Море синий мнет хитин,
Потому что мы гуляем
Где, когда и как хотим.

Потому что ядом родин
Нашу скорбь не обусловь,
Не про то мы счеты сводим,
Хищно мыкая любовь.

Ибо дар кровосмесительств
Лишь клеймит по ранам йод,
Из хитиновых правительств
Клешни дружбы достает.

Мы всеобщему не верим,
Обожаем наспех нас,
Ибо век, что нам отмерен,
Мельче вечности на глаз.

От противного растим ли
Сказки личных "берешит"1? 
Шорох павших филистимлян
В нашей крови шебуршит.
_______________
1.Книга "Берешит" из Танаха соответствует книге "Бытие" из Ветхого Завета.

* * *
Ночь растопырила вырванный корень.
Шумно надев нарастающий свитер.
По губы городу налито море.
Пляж приоткрыт, обслюнявленный светом.

Сад каменеющий вымок и вымолк.
Кубрик луны водит сброшенным трапом.
Скрючен пустой и сереющий рынок.
Холод витрин пробавляется трепом.

В плавнях квартир заблуждаются вещи.
Грозны сортиры из раковин лестниц.
Хлопья постелей взлетают из трещин.
Нам по вселенной неся одноклассниц.
 
Дождь в Тель-Авиве

Вечность кажется нетленной,
Показалась жизнь согбенной
И умышленнее мощь,
Где в сенях чужой вселенной
В ночь карабкается дождь.

Сыплет молнии наружу.
Город вскакивает в лужу,
Стены горбятся в холмах,
И прищурившийся ужин
Помирает на столах.

Едоки от счастья сыты, 
Держат хлеба монолиты,
Воздух вилками скребут.
Крыш натолкнуты корыта,
И посыпано минут.

Но минута - тоже дата
Дня рождения, где атом
Новорожденно болит.
Жизнь согбенная крылата.
Скатерть складки шевелит.

И наделано вселенных, 
Словно ужинов нетленных,
В каждом скачущем окне,
Где отважный соискатель
Смысла в бездне поколенной,
Ухватившийся за скатерть,
С миром движется вовне.
 
* * *
Среди растений, коим нет имен,
Токует внеземной магнитофон, 
Ночные птицы путаются в кличках,
И жизни тьму прикуривает сон,
И пальцы просьбы путаются в спичках. -

В чужих обидах и чужих телах.
И море шумно пьется на паях
Неузнанного телонахожденья,
Разучивая в сорных спорах трав
Любить иноязычные селенья.

Благоухают страшно города,
Томит работа, потчует вода
Отважных путешественников Свифта,
Где и любовь почти уже беда
И смертная понюшка эвкалипта -

Всей жизнью в безысходном языке,
Где легкие от боли налегке
Судьбу вдыхают с прахом мерзлых вотчин
На той земле, что держит на руке
Перед Очами не Отец, но Отчим. 

* * *
Не отвечает ни за что
Вселенной вдумчивое ухо,
Как бы в просторное пальто,
Зашита берега краюха. 

Через обросший камнем пляж
Огни на очереди к Яффе.
Вселенной блажь и наш кураж -
Как будто жизни нашей трафят. 

Во всяком случае, есть тишь
И время - пастбище ответа,
Где море трогает голыш,
Во тьме ощупывая лето.
 
* * *
Разгулялись города
По окраинам вселенной,
В кранах клацает вода,
Жажда кажется нетленной,

Время кажется большим,
Сердце кажется влюбленным, -
Так и пишутся в нажим
Цифры века удивленным.

А еще лежит страна,
Долгим холодом твердея,
В ночь приподнята она,
Безнадзорно иудея.

Словно Божье Слово мим
Взял и вылез на подмостки
Гор, где ждет Иерусалим
Сбросить времени обноски.

Где вселенская беда -
Краткость полуподготовки -
То ли клацает вода,
То ли цыкают винтовки,

То ли цокают цикад,
Время щупая, копытца,
И целуются в ЦК
Мышцы лиц без права сбыться. 
 
Я ф ф а 

Там, где синего кофе разлито арабское море,
И по скулам горы сонно бродят кустов желваки,
Под ресницами пальмы тенистое время егоря,
Карамельного Яффо в пыли набросали куски. 

Проживая сандаль, ходит Гога на завтрак к Магоге,
И разинутый крик совмещает с окном тишина,
Овцепризнанный Бог отдыхает в мозгу синагоги,
Сероватого зноя стекает из камня слюна. 

В голубиной тени и под слизистой смерти волшебной
Квохчет голубем гром, а внизу телепается краб,
И на рынке халвой и молвой, и холщовым молебном,
Наторевший на вечности, полдень скупает араб. 

Перекинуть бы трап в овценосную правду за сходство
Среди краденых джинсов в пестрявом, писклявом ряду,
Где сопящих мечетей трехтрубно плывет пароходство,
И рыдает изжога в фалафельном1  терпком чаду. 

Где усопший фонтан - слепок выцветшей пригоршни в небе
Иль с копыта султана, пройдохи по нашим сердцам,
Словно влюбчивый серп, ятаган рассекает молебен,
И "узи" шелушится лузгой по горам, как пацан. 

Набери телефон, позвони же в пастушечий офис,
Где в овчине любви изнывает от скуки полпред! -
Так матросится суша, в хамсиновой2  мгле папиросясь,
За кофейной душой все гоняется велосипед. 
_____________________
1. Фалафель - восточная острая еда, которая дешево на каждом шагу продается и естся походя.
2. Хамсин - душный желтый воздух, наползающий из пустыни, на сутки или несколько 
суток закупоривающий все живое.

* * *
     Вызывающая спазму -
     У земли, не у меня -
     Моря вылупилась плазма,
     Просит издали огня. 
	 
     Ну так он идет из Яффы,
     Не мигает, но манит.
     Наши горы-батискафы
     Дружно скушали магнит. 
	 
     Но по запаху Египта
     Чую тот плескучий край. -
     Спрячься в лифчик эвкалипта, -
     Кораблю не отвечай. 
	 
     Ведь в сто раз огромней жизни,
     Той, что в саночках везу,
     Моря выпуклая линза
     В темном времени глазу. 
	 
     И просторна эта область,
     Где проветривают вслух
     Мрака сушь, где дым от "Noblesse"1, 
     Будто крылья птицы Рух, 
	 
     Где страна - нам Иудея -
     Так мала - и вся насквозь -
     Стынет, ощупью твердея,
     Спать улегшись на авось.  
________________
1. "Noblesse" ("Ноблесс") - дешевые израильские сигареты

* * *
Пустыня вылезла на нас
С ресницей-Яффою во взоре,
Но, охлаждая этот глаз,
Синеет пристальное море.

В мечеть порхает бедуин,
И в синагогу мчится коэн, -
Один другому господин,
И друг за друга всяк спокоен.

Под чьим присмотром трудный мир,
Где, филистимство отцыганя,
На Ханаане впрок из дыр
Вовне повыползли земляне? -

Кто влез по темечко в Луксор,
Кто впаян в Баренцево море, -
Все многояруснее хор
Из внеземных аудиторий.

Все многожильней слой могил
В растущем метрополитене,
Чтоб муэдзин их плач срастил,
На яффской свесившись антенне.

* * * 
И бушует море гневно -
Нет, напевно. Нет, почревно
Телу дышится подводно,
И от боли мгла тепла.
Ну и что, что жизнь подробна,
Оттого, что дно неровно? -
Так и ты, моя царевна,
Под водою умерла.

Островные государства
Душат нас в разгар улова.
Но лишь кажется, сурово
Рыба с рыбой говорит.
Так что спи и благодарствуй,
Что судьбинные полцарства
Для любви материковой
Утопить нам предстоит.

И раскрыты моря шлюзы,
Музы шастают сквозь пальмы,
Блещут зоркие мезузы1 
Сквозь вселенское метро,
Где в подводной обитальне
О земле непоминальной
От Советского Союза
Прозвучит Информбюро.

О беспутии в сердечном,
О Чечне в ее заплечном,
О безболии в утробном
Злом безбрачии в любви.
Море кажется аптечным.
Страны возятся в подводном. -
Удивляются в подробном
Неналичии Москвы.
_________________________
1. Мезуза - узорно выполненный футляр в виде трубочки с цитатой из Св. Писания, которая 
прикрепляется к косяку двери, и каждый раз, проходя через дверной проем, верующий (или 
соблюдающий иудейские традиции) прикладывает кончики пальцев к мезузе, а потом ими 
касается губ - целует мезузу.

* * * 
Тьма набирает воздух в рот
И дует на море щекасто,
Резиновою ластой бьет
Прибой, отпрыгнуто-распластан.

И город вверх ползет, как тварь,
Вдоль улиц внюхиваясь в парки,
С отскоку высится фонарь
В ветвях глядя себе подарки.

Всяк воет целью вразнобой,
Всяк ищет свет и в щеки дует,
Жестикулирует прибой,
Ярясь, - и все ж не доказует!

И у него подмышкой мель
В конце бушующего жеста,
И не причина там, а цель
Язвит занянченное место.


* * *
Занозою солнце ползет через осень,
И, к телу внимательный, ветер                    
Мотает по саду, кустами гундося,
Последние капли столетья.

Внутри, за грудину зеленого кашля
Собачники свитер выводят,
А город, со временем зол и неряшлив,
Вцепляется в это угодье.

И в каждой собаке, что мчит по аллее
И пар оставляет от лая,
Другая собака внутри леденеет,
Себя по следам рассыпая.

И в каждом стволе - раздвоение стволье,
Как в зданьях - лишь косточка зданья,
И хочется веки прикрыть от безболья
И горло спасти от незнанья.

За стылость, которой оцеплена суша,
Зеленые силясь узлы шить
Пространства пустого - не видеть! не слушать!
Исчезнув - увидеть! услышать!

 * * *
Вышел месяц на полставку
(Значит, где-то, в первых числах)
Почесать о море пятку
И заныкаться в прибой.
Оттого один я в лавку,
А не в складчину, по мысли,
Заходил поесть вприсядку
Виски с содовой рябой. 

Шли по улице микробы -
Вынимали по нагану,
Я отстреливался смачно,
Проституток распугав,
И, когда пустыня Гоби
Вылезала не по плану,
Сердце плавало наждачно,
Пробивая автоклав. 

Этих Клав не нам сулили,
Мы не тех микробов ели,
Так как морщилась де-юре
Автономная судьба,
Мы свистели тили-тили,
Целовались еле-еле,
И косила шуры-муры
Первоклассная стрельба. 

И курили фигли-мигли,
И глотали догли-угли,
Распивали тики-тави -
Ох, расчесывали сон!
И большое море в тигле
Жадно тлело - а недуг ли
То, что чудилось в анклаве,
Но срасталось в унисон? 

И по Алленби1  трясучей
Шли - а кто кого вонючей,
Мы не знали, западали
Клавиши - и к черту их!
Мы летели в зрак нагана,
Где хватался за педали
Месяц, вышед из тумана,
Душу взяв через поддых.
_______________________
1. Алленби - одна из самых "центральных" улиц Тель-Авива.

 * * *
В сад вошел и душу перепрятал:
Цыц под кипарисовой полой!
Полночь, как бесшумный эскалатор,
Тащит вверх со всей землей

Нас, едва держащих равновесье,
Вверх, так вверх, где мир твой полосат.
В Яковом чердачном поднебесье
Взвесью звездной обчихался сад.

Чем сразимся, оборотень-ангел? -
Погоди, не демони,
Тесно говорить в твоей яранге,
В атом сжат вселенский динамит.

Пыльно жить, взлетая, многоборцам,
Пусто пасть в бездонное опричь
Тени от больших своих пропорций,
Меч учительствующий в ночь занычь.

Душно плыть над перьями акаций
К недоверью вздорного суда,
Тень и тело - хочется - замацай.
Краденное - никогда!

* * *
Где с волной-цареубийцей
Спит шестого флота хор,
Птичьим глазом финикийца
Охраняется простор. 

Где приглушенная Яффа
На горбу несет гроба,
В душной ставке Голиафа
Обретается судьба, 

Где до всех твоих любовий
Время сузило зрачок,
Чтоб в лесной обидной крови
Рос гортанный пустячок, 

Где бы порта кулачок
Подложил под щеки Бовин1,
Где  плывет в российской мове
В пальмах гаснущий бычок, 

Чтоб, всем телом с морем вровень,
Сердца вспыхивал значок.
____________________________________
1. Бовин был тогда послом России в Израиле.

* * *
Мы не знаем, что мы будем,
Что притащим к алтарям,
Только слышен звон посудин,
Из которых пить не нам.

И за то, что пища бедствий 
К смыслу нашего пути,
Тишину своих последствий
Вслух нельзя произнести.

* * * 
Положив под щеку зной,
Все мы спим, чуть-чуть взрослея,
Составляемся землей,
Что зовется Иудея.

Носим в банки кровный чек,
На работу водим тело,
Отрабатываем век
Неуклюже, но всецело.

Слышим рынка похвальбу,
Лай винтовок, шепот рава.
Возраст ест свою халву,
Огрызается картаво.

Да умножатся камней
Пересохшие гортани,
Морща воинство огней
В этом чудо-океане

Неприязней и угроз,
Роз от риз не наших судей.
Господи, какая рознь
В согласованности судеб!

* * *
Преувеличенно стемнев,
Приходит вечер, - нет, не лев,
Но прячет рев под лапой парка. -
Фонарь, засев в саднящий зев, -
Ему на море контрамарка.

В ряду последнем гуще пляж,
Но беззащитней камуфляж
В ночь откидного с громом кресла,
Где свет гостиничный - купаж
В волне, что пьют их десна с места.

Неосвещаем  берег тот,
Который глаз и пьет, и ждет,
И львиный рык цедит из пены,
Что лжет из пасти ойкумены,
Да тянет суши наши в рот,
Что жжет, что родины не тленны,
Где только мрак нам и оплот
Над ходуном гудящей сценой.

* * *
День склоняется к концу,
Ходит краской по лицу,
С чем-то возится на кухне.
Как-то двор с домами пухнет
И слезит в листве слюнцу.

Телевизоры бубнят
По квартирам. Есть хотят
Сперепугу домочадцы.
Ни за что нельзя ручаться,
Каждый шорох невпопад.

Вроде, тишь, - а кутерьма.
Столько нас - а всех нема!
Вроде, жизнь, - а столько муки!
И нализывает руки,
Руки-крюки в нашей скуке
Сквозняком с балкона тьма.

 * * *
Я живу в Финикии, где пальмы вразбег,
Где хрустят небоскребы у неба в подсобке,
А меж пыльных дворов осыпается век,
И на квиш Аялон1  ежечасные пробки.

Я живу в Финикии по календарю,
По которому будто судьбу объегорю,
И не знаю, кому эту хитрость дарю,
И не ведаю, с кем я о море поспорю.

Я живу в Финикии у желтой реки,
Нет, у желтой пустыни, утопленной в Лете,
С отвращеньем читаю свои черепки,
Что сквозь нети  в неловчем пройдут Интернете.

Так как принтер поет с полувздоха листа
На ненужном наречье забывчивой речи.
Я живу в Финикии. Еще до Него.
И беспомощно знаю, что все мы предтечи.
_____________________
1. Квиш Аялон - скоростная автомагистраль, проходящая через Тель-Авив.
 
Колыбельная для мужчины

Пролетает самолет,
Бледный, рыбий свой живот
Пронося над крышей,
Переходит крыши вброд,
Как ревет, не слышит.

Как стаканы дребезжат,
Петухи вовсю бранят
Невиновных куриц
И мужчины тьмой басят
На плечах невольниц.

Самый маленький мужчин,
Выбегая из личин,
Выл в своей личинке. -
"Спи же, маленький мой чин, -
Смерть твоя в починке".

* * * 
Раскудрявым горам вторя, -
Заскучавший прозелит, -
Из сапфирового моря
Кто-то в ракушку дундит. 

А они таращат зенки,
Овценосный ежат плед.
У причальной зыбкой стенки -
Грозной тени вторчермет. 

Мы гадаем об Итиле
И о теннисе соврем,
Бремя жадного утиля
Спорит с солнечным огнем. 

Хороводимся любовью,
Властью, выгодой в пятак,
И всегда вредят здоровью
Ревность, войны и табак. 

Ну а он поет, тот атом,
Из пучин да без причин...
Так на севере крылатом
Тишину трамвай точил, 

В толще вечного ликбеза
Пел на стыках, вился в мир, -
Весь из красного железа,
Только зов его - сапфир. 

Может, суть-причина мира
Не его большой объем,
Не про то взыскует лира,
Меря локтем водоем.

Может, суть-причина мира -
Радость с жалостью вдвоем. 

* * *
Заляпана даль черте чем, не пойму. -
Какие-то влажные пятна и сгустки,
Как будто на небе, под кожу ему,
Вползают из створчатых парков моллюски.

Отходят от кровель и ночь серебрят
Густыми, слюнявыми в нитку следами,
И слизь эту с хрустом над морем едят
И давятся сладко волной со слезами.

И город, отброшенный панцирь пустот,
Спирально луне с площадей подвывает,
А житель гуляет, поняв, что не тот, 
Но нечто остаточно в губы вминает.

Кто кровь перелил, кто сменил генотип,
Язык переделал, но, слухом инертен,
В домишко оставленный влип, как полип,
И к новой готовится сызнова смерти.
 
Площадь у "Бейт Опера"      

Море чистит зубы пастой,
Брызги сплевывая в пляж,
Ветер бегает губастый,
Разминает свой мандраж.

Потому что утро зябко,
Да и город бос на вид,
Площадь брошена, как тряпка,
Там автобус, басовит,

Пыжится у двух гостиниц,
Поджидая гостинят, -
Им за стеклами - гостинец
Есть из блюдца не хотят.

А какое это блюдце? -
Моря тусклый самоблеск,
Слышишь, лестницы плюются?
Окон сверк скрипуч и резк.

Снова день не без налетца,-
Ах, Федот, и вновь не тот.
Человечество плюется,
Из хитина лапки трет.

Все возьмут самоотвод.
Странно вечность создается.
 
* * *
Чужой страной крадутся горы,
Пустыни метят города,
И, где подвешена звезда,
Бытует море без опоры.

Живут народы без границ,
Леса темны, луга удойны,
Непредсказуемые войны
Несут зеницы соколиц.

Что Божий промысел - гарант?
Иль Божий вымысел стихиен?
Дым атлантид для всех стрихнинен, -
Не правда ль, выплывший мутант?

А мы по-прежнему живы,
Острей - нельзя, нельзя - и глуше,
Где море сходится над сушей
Океанической Москвы.

* * *
Переходит в плоскогорье
Небо в редких облаках,
Металлическое море
Загибается в углах.
         
Горы стали - руки в боки,
И во всем такой вопрос! -
Ты о цели? смысле? сроке? -
Я о том, что тут стряслось.
         
А о том, что будет с нами,
Не написано ничуть. -
Прицепили ручки к даме.
Море пролито на грудь.

Ну, так страшно? - Нет, не страшно.
Только даль - и вся в поддых.
Брючно, ветрено, рубашно.
Слишком емко на двоих.

Одному же - лучше вовсе
В  этом сразу утонуть. -
И не кайся, не готовься, -
Не продумано ничуть!

* * *
     Расцветай на море месяц,
     Бейся Яффой, каблучок,
     Чтобы нежностью кудесниц
     Изголубилось плечо,

     Чтобы скалы изласкала
     Сдуру пылкая волна,
     И певицей из Ла-Скала
     Пела ночь: Я не вольна.

     Чтоб девица отдавала
     Гордо выгнутый лобок. -
     Не уйти от карнавала,
     Черный космос между ног.

     В парк закинутый клубок,
     Чтобы смерть не отыскала.
     Ты устала? - Жизни мало!
     Маска заживо пристала,
     Холм цветущий давит в бок,

     Пахнет издали долина.
     Ты - Далила, я - Данила,
     Пролились в цветах чернила -
     Местный пишется лубок.
	 
 * * *
Сходу страницы роняя на мокрый асфальт,
Ноги вздымая и ухо клоня к вездесущим ремаркам,
В ночь фонари, просыпая на листья фосфат,
Ломятся через кусты непрочитанным парком.

В трубочку шепота улица холод сосет,
Словно на дудочке боли усопшее водит,
Так прочитай этот вслух недосказанный мне перевод
С хинди потери на феню тоски о свободе.

Только и знаем, что мантры вне смысла бубнить,
Двигать внутри имена, изнывая от личного рабства,
Осень обнять, как бы дудочку в листья обвить:
Ах, пососедствуй, еще посопи, посатрапствуй.

Словно бы вдруг холодком и догонит нас фарт
Целой судьбы, что заучена в этом жаргоне
Вечной любви и залистана в мокрый асфальт
Неких прогонных рождений и страстных о чем-то агоний.


В Яффо

Гора о море не поет,
Ведь с ним живет разноязыко,
Домами поверху скребет
И вяжет пальмовое лыко.

Пустыни близкой авангард -
Мечеть и полдень - что трофейней,
Где моря парусный фальстарт
Умно полощется в кофейне?

А из кофеен море пьют
И кадыки хранят у сини,
Как будто мировой уют -
В разноязыкости усилий.

Тогда пустыни мусульман
И Афродитова Европа -
Страшилки плавательных стран,
Чей океан в расцвет потопа.

* * *
Цедит сад из недр прохладу,
Сквозняком на свет ведом,
Закадычную цикаду
Держит он за кадыком.

И, покашливая сухо, 
Город ластится -"вась-вась",
В ухо вставленная муха
Тишиною назвалась.

Город встряхивая - тот ли? -
Морем бегает луна.
Ах, не мы ли косо смотрим?
Не о нас ли врет весна?

Мы живем по этой схеме, 
Мы на этой фене шлем
Просьбы в темень тех цветений,
Где мышкуем, где углем

Пальмы вписаны. - Скости им
Грех незрячей новизны,
Где умрем в остигматии
Скособоченной луны.
 
 * * *
Ночь скоротав над услужливым молом,
Нашим крамолам гнусавым вразрез
Воздух по пляжу болтается голым,
Средьземноморским похмельным рассолом
Потчует в треморе чашку небес.

Зябко ли жить? - Да ведь в лоб не ответишь.
С бесом тусуешься, ангелу льстишь.
И зарываешься в города ветошь,
И повседневности - нет уж вам! - ретушь
Ты на лицо свое приноровишь.

Этот престиж - доходить до работы,
В лавки сбираться, варганить обед,
Верить в знакомства до новой субботы...
Кто ты, приятель? Такие длинноты
В нашей судьбе, будто нас таки нет.

Словно умышленно время протяжно,
Словом, так влажно, что даль отодвинь,
Пляжную стынь запрокинувши бражно,
Небу всей жизнью поют авантажно
Рты берегов и пространства разинь.

 * * *
Сквозь облаков нечеткий хвощ -
Лучи над морем врастопырку -
Взирает солнце, детский дождь
Подвесив запросто за шкирку.

Но есть над миром общий зонт,
Дома и парки на распялке,
Подпрыгивает горизонт, -
Как бы забрасывают палки

Туда, где, вроде, что-то, есть
В игре с надеждой понарошку.
Туда самим бы вдруг пролезть,
Но сразу боязно ладошкам.

И дуют скопом в кулаки,
На блюдца жизни в некой чайной,
Играющие в городки
С прибрежной вечностью случайной.

 * * *
     Как, захлебываясь ливнем,
     Скачет море в птичьем гаме -
     Снами не с кем породниться,
     А летит, креня висок,
     И не крикнуть: "Помоги мне!"
     Вверх нептичьими нертами.
     Как оно топочет, злится,
     Стопудовыми ногами
     В полоумный бьет песок.

     И песок одервеневший
     Под неловким миром ходит,
     Где от страха воет ангел -
     Слезы хлещут с крыш и стен,
     И, не пивши и не евши,
     Город сбился в небосводе,
     Только ветер гложет гланды,
     Водит в пропасть на рентген.

     Хорошо не быть скитальцем,
     Зорко брючины утюжить,
     За чешуйчатые пальмы
     Заводить велосипед.
     Бог постукивает пальцем
     По остывшей готовальне.
     Невозможно подытожить.
     Как бы нас на свете нет.

 * * *
И ночь не такая подруга,
Чтоб мы ей слезой подавись,
Неровной луны каменюга
Белеет увесисто вниз.

И так ненавязчиво тихо,
И так безответна теплынь,
Что наша судьба - сторожиха,
Служебная тетка, - прикинь.

Не мамка, где плачется волгло,
Не дымный курятник тетерь, -
Суконная родина долга
К щеке сиротливых потерь.

А эти цветочные мансы,
И в лунном пылу кипарис -
Минутные наши альянсы, -
Вот их-то повторят на бис.

 * * *
Недолюбливает время
Тех, кто возится под ливнем
С ломкой мокрой сигаретой,
Прижимая к куртке стыд.
Я ходил в разведку боем
В тесноте своей суглинной
Ломкой улицей и мокрой, -
Ни о чем не говорит. 

Не заискивая братства
И подвздошного геройства,
Компетентности тритейства
Подлой стойкостью мерил
И не чтил с рукоприкладства
Губ, седлающих изгойство.
Только холод ротозейства
В мутном небе заудил. 

Эту замкнутость погоды,
Улиц вздувшиеся вены,
Емкость ветра при потраве,
Жесткой куртки исполать,
Эту гибельность свободы,
Эту камерность вселенной,
Где включили лампу яви,
Нас пытаясь прочитать.
 
* * *
Столпотворение машин
С рейсшины улицы гирляндой
Свисает в ночь. Но не внуши
Тревоги к ужину под гланды. 

Где нюхательные дворы
Приложены, как некий вкладыш
К объему той морской дыры,
Где нюх пространств и теснота душ, - 

Как некий паспорт для смотрин
В веселом будущем над нами,
Чье время списано с витрин
В огнях и транспортном бедламе. 
 
Т е р р и т о р и и 

В лощину напущен коричневый морфий,
И в торфе небес поросится луна.
Готов ли наш дом из обросших холмов ли
Живой темноты, где стена не видна? 

За камнем араб сухощавой ладошкой
В дегтярной обиде винтовку ведет.
Не вечность тут корчится самокормежкой,
А данность, ища непрорезанный рот. 

И мы не узнаем, как сложится время,
Как сложится правда, как выглядит суд,
И множеством ртов составляется темень
И ищет уюта, где нас не спасут. 

* * * 
Там, где парк роняет с тыла
В лобовой любви прибой,
За волшебной дрянью Нила
Тина тянется волной.
За английский завтрак мыла
Яффа встанет жить босой, 

За тоской вольнонаемной,
За квартирой съемной, влом нам
Фунты честных англичан,
Крики местных янычар
Тоже встали в вены тромбом,
И нельзя нас отличать 

Средь гребцов большой триремы.
По природе этой схемы,
По обидам в эти штрафы,
По горам да по долам,
Ханаанский сбросив срам,
Выйдут в Яффы Голиафы,
Сядут в Шхемы Полифемы. -
Я  Невы вам не отдам. 

Так как птица гоношится,
Где придется, где гноится
Золотушный зной золой,
Естся щебень, пьется пицца,
"Узи" сухо шелушится
По лощинам за Невой.
 
Речь горбатая рябила,
Высь горбатого любила
И учила, как могла,
И Нева с холма пылила,
Ночь болела, шекель мыла,
Я ходил на дело с тыла,
И волшебной дрянью Нила
Со щеки стекала мгла.

Улица Алленби

О кто бы, смерть переплывая,
Веслом хватая жалоб воздух,
Вдруг ломко улицу приподнял
За два девических крыла
И спел ей музыку трамвая
В ущелье рынка варикозном,
Где зной в неглаженном исподнем
Спешит на бабие дела. 

Где в губы вжато полотенце
Махровой прелести изгоя,
Но не для боя петушится
Давно разыгранная казнь,
А для злорадства отщепенца,
Где в самом среднем ухе зноя
С морским сознаньем квохчет птица,
Клюя судьбы водобоязнь. 

И будем все мы в должной норме -
И бой, и улица, и рынок,
И варикозный полдень храма,
И моря жгучая печать.
Мы дружно встанем на прокорме
Морских замедленных поминок
И эту улицу для срама
Усадим милостыню ждать. 
 
* * *
Разве нет такого права -
Повести судьбу с собой? -
Бегство или переправа -
Чуждой улицы подбой. 

Есть еще пространства сдоба
И салат съедобных дат,
Городов и бед на пробу
Твой паек и твой мандат. 

Небо летоисчисленья,
Где за нами и за нас,
Кроме лютого смиренья, -
Только беженства запас.

Галилея

За Тверией терпкой Кинерет1  твердит,
Что твердь может быть покаянной,
Раз рыба и амфора в небе гудит,
А тень отвисает в Голаны. 

Но зной отражается наоборот
Кругами прозрачного ветра,
И гул Галилеи идет в Маалот2,
Держа наоблет километры. 

Где рыба и амфора - снова гора,
Горячее следствие неба,
Опара любви и отары пора
С овечею выдумкой хлеба. 

Где кокон из воздуха, вдоха и гор
И "ох", запечатанный свитком -
Есть гром голубиный, пасомый в простор,
И хор, что по краюшку выткан. 

А, может, и смерть по природе овца,
Глядение в амфорном горле
На муку Творца или руки Ловца,
На ловлю свидетельств в подгорнем.  
______________________
1. Тивериадское озеро
2. город в Галилее
 
Иерусалим

Словно глаз поперхнулся его белизной,
Словно сердце споткнулось о камень галдящий,
Словно горло, сорвавшись, пойдет за водой,
За волною холма, на закат уходящей. 

За спиною горы, где висит тетива,
Тишина и пустыня во рту поднебесья,
Где оскоминой вяжет глаза синева,
Там, где лисья, гортанная зиждется песня. 

И по правую руку - усопший Кидрон,
Словно он Гееном1, а по левую руку, -
Оплавляясь, Масличной горы камертон,
Метроном, отправляющий муку в докуку. 

Так что клятвы - для десен ее черепов,
Черепков и осколков в страде мукомольной,
К верхотуре сознанья подъятый отлов,
Этот гул надвигания краеугольный. 

Словно нюх у винтовки и порох во рту,
И хлопушечный дым, выдыхаемый эхом,
Полицейский патруль у небес на посту
Оккупантов Давидовых с честным успехом. 

Так как райские кущи купает война,
Так как в справках усопших пощечины стерла -
То ли боли волна, то ли Плача Стена,
Где дрожит человек застрахованным горлом.
______________________
1. Кидрон - высохшее русло, Гееном (отсюда Геенна огненная, ад) - глубокое ущелье - 
оба находятся непосредственно под стенами Древнего Города.
 
* * *
О море город распевал,
А был случайно к морю вынут,
И каждый двор вдувал в дувал,
Вдевал по пригоршням пустыню. 

И рынок шел наперерез,
Фруктовый треск ломая в голос,
Купаться к морю глазом лез, -
А меж ресниц навился волос. 

Слезясь от муки неморской,
Пыля забытостью земною,
Он тряс пустынь сандаль в прибой
С дворов под банною чалмою. 

Кудахтать надобно дворам,
Сражаться с далью полотенцем
И прыгать в спешке по волнам, -
Не дай Бог, стать второстепенцем! 

У Мертвого моря

Скучно дремлет зной дневальный,
Тишина душна, тесна.
Шелест гор, как шорох спальни.
В гимнастерке шея сна. 

И возня такая в пальцах -
Словно с блеском ловишь звон -
В зеркалах, изломах, зальцах
Солнца, впущенного в сон. 

Словом, некогда проснуться,
Оглянуться - горы вкруг,
Моря пролитое блюдце,
Воздух вытянут в испуг. - 

Пей да пей, - узки прищуры
Горизонта жидких глаз,
Там, где взбил коварный шурин
Иорданских гор матрас. - 

Лиловеет вздор прицела.
День густеет у виска.
Шея сна горит всецело.
Тень-солдатка коротка. 
 
И о р д а н и я 

И опять это Мертвое море,
Незализанный камнем лиман.
Иорданские горы, что в ссоре,
Что в лиловой обиде, в растворе,
Что в расплаве обиженных стран. 

Зарубежной - лежмя - перебежкой
К нам обиженной синей спиной,
Эта лежка спиною и слежка,
Как слезится тебе, сладкоежка,
Сладковатой дымясь крутизной? 

Горделиво приподнята книга:
Не читай! Я  раскрыта! Мертва!
Эта вязь моя - нега, где иго
И проглоченной речи визига,
И расклеванный жемчуг - слова. 

Узкогорлые козни и казни
И над горлом надрез нефтяной.
Вся я в вязкости водобоязни,
В этой сладости, в синем соблазне,
В дымной грусти, что к морю спиной. 
 
* * * 
Бедуиново чудо, и вовсе не ровня
Эти желтого кружева порх и возня,
Эти дюны - губам, под ресницы - жаровня,
Эти приползни гор из огня до меня. 

И побитые зноем пропетые суры
На гористых плечах, что обиты опять
В обновленные пылью верблюжие шкуры, -
Зачитаться б навек - да где времени взять? 

И где влаги достичь, разобравшись в каменьях? -
Этот шрифт - несогласных согласный галдеж1 ,
Сколько чтенье ни длится - а все сотворенье,
Сколько зренье ни снится - а влаги не пьешь. 

Неразборчива память - что тени, что горы,
Что персты указаний - сюда ли, туда?
Это споры безгласных с проспорившим морем, -
Только в сурах морщин теневая вода. 

Это память о том, что мы пили, что ели
И глазами горели вослед никому,
И, оставшись, легко на ветру коченели,
И ложились в песок, не познав почему.
_____________________
1. Иврит, как и другие семитские языки, имеет консонантное письмо, 
в котором гласные лишь подразумеваются.

 * * *
А ночь расшалилась, как беглый сандаль
На смуглой ноге этой жизни.
Начальник печали, уймись, не скандаль,
При всей нашей дороговизне 

Смешны мы, чтоб морем серьезно дышать
И тьмою картавить в рубашках,
Обидой артачиться, горы смещать,
Топиться в дендрариях тяжких, 

Чей парк, что затоптанный тьмой гардероб,
Галдящий сандалями смело, -
Обид номерки налетают на лоб,
И наспех своровано тело. 

В нем нечем дышать на своих, на чужих
Обидах, обрядах, соблазнах,
И пишется море - как начатый стих,
А корчится - в прожитых спазмах. 
 
П о с в я щ е н и е. Т е л ь-А в и в. 

В небоскребных оборках назначенный берег,
Деловая купальня, плескальня, мокальня,
Эта выкройка неких блохастых америк,
Где в придуманном месте расставлены пальмы. 

Семантический ряд для посланников Вия
И какого-другого гиперборея.
Эта набережная и есть Финикия
Для потомка и выученика на еврея. 

Дорогой филистимлянин, из небожительств
Всегда выбирается подомотканней,
Из обстоятельств и из правительств -
Что полубковей, что потакает 

Нашей гордыне иль нашей зевоте,
Нашей лентяйной борьбе со тщетою,
Нашей летальной обидою плоти
С правдоискательством снов за щекою. 

Там, где достаточно лишь обозначить
Идола, друга, врача, идеально
Впутаться в зряшное жречество зрячих,
В грешное гречество с здешнею пальмой. 

В шуме прибоя иль черствого слога,
Профилософив и пропапиросив,
На медном кругу финикийского Бога
Продан Иосиф. И умер Иосиф. 

Слава Иосифу, слава!
 
* * *
По улицам темным сквозь весь Флорентин1 
Прибой волоча за спиною,
Я долго финтил, да мне Бог пофартил
Меж запертых лавок с алоэ, 

С цикадами, спящими в цинковых снах,
Где в кафельных нетях сардины,
Где кошки глядят из-за белых рубах,
Слетевших во двор Алладина. 

Я точно не помню и сам, где живу,
И сам я сандали теряю,
И будто тяну за собой бечеву
И, шлепая, путь помечаю. 

Огонь пронести на последний этаж,
Условную, что ли, петарду. -
Еще ты не умер? Еще ты не наш? -
Гораздого жить миокарда 

Поденная блажь и упрямая вещь -
На утро проснуться, где пальмы
С ногами забрались в орущую пещь
Меж зданий в слепой готовальне. 

Чертежник событий, слепой Алладин,
Докучливый служащий банка,
Я  дни перебрал. Остается один.
В нем сухо, в нем жарко, в нем ярко! 
______________________
1. Флорентин - старый, запущенный район Тель-Авива.

* * *
Ну а город - десна настежь,
Улиц жеваных возня,
И нечаянно контрастишь
Гул, где вьется толкотня,
И себя из люльки дня,
Лоб мостишь да руку ластишь
В пластик тусклого огня. 

В ожиданье дождевого
Вихря ходит ходуном
Сыпь фасадов, за здорово
В вечность сданная внаем.
Ничего не узнаем,
Вводим сыворотку слова,
Вьемся с фетровым огнем. 

Тут, у вечности на дне
Ходим с шапочкой в огне,
Носим с шепотом одежды,
Страшно милости напиться,
Отражаемся в окне, -
Перечеркнутое птицей,
Как висит оно небрежно! 

С глупым мужеством надежды
Лишь отчаянье сравнится. 

* * * 
О чем история проропщет
За неразменно-ноский грош?
В систему сетований общих
И ты носильное внесешь. 

Чертеж событий впрок расчерчен.
Всего-то нужно для судьбы -
Лишь выбор в муке гуттаперчи
И вера в ужасе мольбы. 
 
* * * 
Жаркий день. Объедок спальни,
Словно яблока огрызок.
Словно холод готовальни
На мизинец сна нанизан. 

Словно на щеку положен
Звон лимона, стон гобоя.
Сад в окошке обезножил
От лекарственного зноя. 

С занавесок цедим жар ли,
Или в горле - синь в растворе,
Иль сочится через марлю
Шумом йодистое море? 

Как сказать нам: "С добрым утром!",
Избежав ухмылки зряшной? -
Что-то долго не несут нам
На подносе вскрик вчерашний, 

Что-то долог века полдень,
Сад, с зашитой резью ссадин,
Как безмерный день Господень, -
Горек, пьян и винограден.
 
* * * 
Стоит бесплотно тишина -
Как бы описалась она
Посреди улицы пустынной.
Пятнистым сумраком стена
Крадется в ночь, юля за спину. 

Поджавши губы, фонари
Глотают  гущу, пузыри
Пускает жар ночного бара, -
Усы гудящих подотри,
Где пиво в качестве пожара. 

Во всем свой гонор и нутро,
Как бы жующее ядро
Горячих частных полномочий,
И даже парк - уже метро,
Весьма проглоченное в ночи. - 

Усопших люстр период в шаг,
Тоннелей лиственный сквозняк,
Оград контрольный пеленгатор,
В проеме крон, что страшно наг, -
На небо мощный эскалатор. 

И дом, в котором мы живем,
Всевышним, кажется, внаем
Нам сдан, и вот - необитаем.
В нем не вмещается объем,
В который раз мы улетаем.
 
* * * 
Густеет, сморщась, небосклон,
Объевшись лютостью сакральной,
А вслед загугает газон,
Давясь чешуйчатою пальмой. 

Когда от этой чешуи,
Летуче крыльями колыша,
Польстясь на фиников шиши,
Вылупливаются в жменях мыши, 

То сам ты в лодочке плывешь
Берегового кругозора,
Запляжный щупая чертеж,
Увитый тиною Луксора. 

И мы вытаптываем рай,
Во рту катая вкус Египта, -
Своей судьбы опасный чай
Сквозь терпкий листик эвкалипта. 

Там, за которым Тель-Авив
Столь первой, опытной судьбою
Во тьму времен пошел в прорыв,
Формально жгущую прибоем. 
 
* * * 
Плесневелого дома стена,
Пресвятая галошная рая.
Враскорячку стоит тишина
И глядит на тебя, не моргая,
Нет, - нагая, морская, другая, -
Не лицо, - а дуга и спина. 

Как-то екнет в рубашке сосок,
Кто-то в сумрак дощечкой ударит,
Кто-то дернет звонок и щипок
На случайной укусит гитаре,
И гутарит в раскрытом пивбаре
Не по-русски дымок-дурачок. 

Ах, чужая холща и парча,
Бархатистого времени пиво,
Эта пена из клюва грача,
Эта Божья инициатива -
Вольноплавкая ночь Тель-Авива
И чужая надежда с плеча. 

Вольномыслие съемных квартир
И горячечный опыт-бездельник,
И галошная темень и сырь,
Эта ширь через пальмовый ельник,
Притяжения мебельных гирь
В персонально летящих молельнях
Через ноющий века пустырь,
Через пластырь любви и псалтирь -
На свечу, на декабрь, на сочельник.
 
* * * 
Перламутром жабр волнуясь,
Ходит утро зябким пляжем.
Словно хочется волну есть
Пальмам, гордым патронажем 

Той гостиницы прибрежной,
Что под первым солнцем мнется, -
Быть небрежно-белоснежной
Хочется, - не удается. 

Плавятся, как будто бьются,
Окна ротцей с позолотцей,
Как копытце возле блюдца,
Ставится на небо солнце. - 

Сыпятся на волны вилки,
В скатерти затерты, ложки.
Акварельные ухмылки
Вертки в говоре кормежки. 

И какой-то кривошеий
Лезет в скатерть - в синем спятил -
В муке собственных решений
Перед холодом объятий. 

Не досаду ль заусенца
Тащит в танец этой жизни,
Весь просвечивая сердцем
Через туловища линзу? 
 
* * *
Луна с ветвей на небо вскочит,
И город выбежит к душе,
Заклеив рты окошек "скочем"
Над морем из папье-маше. 

Чужая речь, как всплески в ванне,
Огнями светится до дна.
Не нужно чутких колебаний, -
Все взвешено, и ночь темна. 

И ночь, по-честному, просторна,
И в ней не обговорено,
Что в ней любить, дыша проворно,
Во тьме нашаривая дно. 

В саду с босой ладошкой мрака
Застыли огненно часы.
Итак, как звать тебя, Итака,
Через прожекторов усы, 

Прижавшим темные носы
К холодной ампуле тик-така? 
 
* * *
     Встань, нарви себе герани
     Со своей могилы,
     Ах, мой милый, ох, мой милый,
     Ах и ох, мой милый.

     Но не жди себе наркоза
     От герани нежной, -
     Розы, милый, милый, - розы.
     Нравится заноза?

     Как саднит мясцо любовье! -
     Наслаждайся новью, -
     С болью, милый, милый, - с кровью,
     Вопреки здоровью.

     Знай, от бляди до Мадонны
     Путь наш краток, шаток,
     В схватках роз, тобой вспоенных,
     Трудный пот с лопаток.

     Ты не знал, что слишком тонок
     Этот путь с пеленок,
     Спи, взращенный мой ребенок,
     Задохнись спросонок!

     И не надо индульгенций
     Розе в честь герани
     С грозным ужасом потенций
     В слизистую ткани.

     Пресловутый ангелочек,
     Лепестками питый,
     Спи, бушующий сыночек,
     Ах, не спи, убитый!

     В муке непереносимой,
     Цвет неугасимый,
     Ох, любимый! Ах, любимый! -
     Ну, еще, Любимый!
 

* * *
     Эта ночь была отчайной -
     С душным придыхом погони,
     В путах горьких удивлений,
     С непосильной простыней,
     Словно жизнь была нечайной,
     Боль ничейной, ночь огромней,
     С острым ужасом в колене
     Как бы мукой запасной,

     Как бы тенью в некой нише
     И с твоей любовью смежной,
     И бросали - с туч ли, с гор ли -
     Крикнуть силящийся рот.
     Я сквозь веки четко слышал:
     Золотой петух надежды
     Через свернутое горло
     Утро радостно поет.

© Михаил Зив 


К объему той морской дыры...