Михаил Зив

Хроника


                   * * *

     Ночь глубока и вся - погоня
     Цветущей розы за бедой,
     Шныряньем в черном ацетоне
     Огней, попрыгавших гурьбой.

     С петушьей косточкой для свиста,
     Ты о любви? - Я о среде,
     В которой носятся таксисты,
     Приклеив стекла к бороде.

     О яростно живущей лавке
     В густой навынос кутерьме,
     О нашей жизни в этой справке
     На предъявителя во тьме,

     Там, где над пиццею царевна
     Заморски щурит влажный глаз,
     Где море, разогревшись гневно,
     Поет, и - в частности - о нас.

     Вся эта справка - о свободе,
     Плененной в теле и судьбе.
     Ты о любви? - Не знаю. - Вроде.
     Скорей - о розе. - О тебе.

                 * * *

     В эту ночь, как бы заново, выйдем
     В густолисто читаемый сад,
     Где о правде любви и о кривде
     Поименно деревья молчат.

     Все осыпано белою сажей
     С незнакомых заморских кустов.
     Что никто нам о жизни не скажет, -
     Ты готова? - И я не готов.

     И о смерти в бескрайнейшей клетке,
     Там, где навзничь поют соловьи
     С предполетной качаемой ветки -
     Не тебе и не мне однолетки,
     Соплеменники нашей любви.
 
              * * *
			  
     Ощущает позолоту
     Небо с улицей во рту.
     И кроссовки на работу
     Всполошились: Мы вот тут.
     
     По асфальту бородою
     Синей тени волоча,
     Встал автобус, давку доит
     И плюется сгоряча.
     
     А и все забраться рады
     В невесомое нутро,
     Полосатое от радуг -
     Солнце в стеклышке не тронь!
     
     И помчат, усы развесив,
     Вперясь в цейсовские сны,
     Шустрым ворохом конфессий
     В околесицу страны.

               * * *    
			   
    Ночь забегала по саду
    Наклоняться, нюхать розы,
    Забираться в кипарисы
    И пощипывать фонарь.
    Мы целуемся, как надо,
    Тени ссоря в острой розни. -
    Слышишь холод из кулисы? -
    Шаток жизни инвентарь.
    
    Ручка ручку просит встретить.
    На казенной этой встрече
    Гуттаперчевые притчи
    Нашей муки соблюди.
    Наши зубы - тоже дети,
    Холодеют в люльках речи,
    И рыдает сердца пинчер,
    Примостившись на груди.
    
    Сторожи меня, как надо,
    В гуще сада-шелкопряда,
    В гуще бреда-домоседа
    На бездомных сценах сна.
    Наша мука - недотрога,
    Наше счастье - привереда,
    Так как подлинность подлога
    Жизнь осваивать должна.
 
                   * * *     
				   
     Из тьмы, вспузыренной горой,
     Скрипучий, как ведерный ворот,
     Во рту с откушенной рукой
     Глазасто существует город.
     
     Такси летят во все глаза,
     В шелку натянутого мрака
     Стоит особая кирза
     Потустороннего Бней-Брака 1. 
     
     Сбегают улицы, кафе
     Шельмуют лампочкой игральной,
     В колониальном галифе
     Подводно вошкаются пальмы.
     
     И на покинутый алтарь
     Недавно лаявшего пляжа
     Пролит, потупившись, фонарь
     Вселенского ажиотажа.
         .....................
     Мы знаем фрески египтян:
     Собачьи головы и птичьи
     Шаги в густой внесмертный план
     Псевдореальности наличья.
     
     Как тонко чайник засвистал
     В нагроможденье стен и кровель!
     Собачий кушают фестал
     Века от несваренья крови.
	 _______________________
	 
1. Бней-Брак - город-спутник Тель-Авива

 
                 * * *

     В когтистых крыльях черепицы
     Запнулся полдень царапучий.
     По пояс в жизни, зноем трачен,
     Уселся городом Восток.
     Он, подголосок мертвой птицы
     И в этом кадре не озвучен,
     Маячит крапчатой подачей
     И о песок стирает бок.
     
     Заснул стреноженный автобус,
     И у прохожих тень из сумок
     Стекает, словно воздух вымок
     Меж ранок вытянутых губ.
     Вращается горячий глобус,
     И мозг живет, как недоумок,
     Где рынок, вечности подсвинок,
     В пыли уселся, сплюнув зуб.
     
     Башмачно холодеют стены
     Домов, что спят в древесной хвори,
     И в горле собственном блохасто
     При астме мусорных кустов,
     И из пивной посохшей пены
     Над пляжем вскакивает море,
     Преувеличенно глазасто
     Пася невидимый улов.
 
                 * * *
				 
    В кубическую готовальню
    Нагроможденных стен
    Всунут рейсфедер пальмы,
    В грифельный лай антенн.
    
    И весь инструмент рассохся,
    Чертить им совсем нельзя.
    Двуокисью пыльного флокса
    Тени дворов слезят.
    
    Но есть среди нас недоокись,
    Там, где одышлив мел,
    Прячется в тень двуокость
    Перебегающих тел
    
    Средь испещренных тавр
    Вывесок и реклам
    До высыхания жабр,
    Прячущихся в реглан
    
    Море накинувших улиц,
    Тычущих карандаши
    В бьющуюся волну лиц
    Через пунктир души.

           Х р о н и к а
    
    Порхает мусор. Нежит прах.
    Посвистывает ветер кроткий.
    И человечие ошметки
    Висят на рваных проводах.
    
    Расстрелян с разворота банк.
    Слезится солнце после драки.
    Спустя чулком на землю траки,
    Дымится в омерзенье танк.
    
    Едва подрагивает ствол
    От частой внутренней икоты,
    И цвета стылой Божьей рвоты
    Над Грозным пыли ореол.
 
                 * * *
				 
     Мне придумывать не надо:
     Умер я. - Пора пришла.
     Сад повыскочет из сада -
     Добежать бы до угла.
     
     Свет от лампы в ночь прольется,
     Уронив на куст окно,
     И к земле сверчок прижмется
     Поцарапать лапкой дно.
     
     Ничего мы не увидим,
     Никому не разглядеть.
     Воздух мылок, щитовиден.
     Между пальцами вдруг сеть.
     
     Кто-то плавает в туннеле, -
     Ничего тут не скажу. -
     Тело, сердце ли при деле? -
     Пробно пальцы развожу.
 
                  * * *
				       
     На лету живем в быту,
     Как бы глупо ни пришлось бы.
     Путешествует во рту
     Жизни маленькая просьба.
     
     Нянчить правду недосуг,
     И сюсюкаться нам стыдно.
     На руках плывет испуг.
     Он кричит. Ему не видно.
     
     Очень хочется привстать,
     Заглянуть на донца зренья. -
     Руки заняты, их кладь
     Оттянула в день рожденья.
     
     Так она корежит бровь,
     Рот кривит, где слов всегда нет,
     Мы-то заняты - любовь,
     Гнева бестолочь, страданья,
     
     Ворох схваченных надежд,
     Миф о собственной продленке...
     А кричит - хоть рот прорежь, -
     Давят мокрые пеленки.
     
     И нельзя распеленать
     Рот, где гром в разгар стесненья.
     Нас бы заново рожать,
     Нас, чуть холенных с рожденья.
 
                 * * *
     
     Разбежалось полотенце,
     Волновалось так и сяк,
     К ветру вырвавшись младенцем,
     Тени выпустив синяк.
     В честь махровых индульгенций
     В море солнца рос писяк.
     
     Рыбий шел косяк волнами,
     Неслезаемой слезой
     День дробил в воде орнамент
     Солнца с глаза дерезой,
     И одышечно за нами
     Пляжно выругался зной.
     
     Словно тысячи квитанций
     Привставали из песка,
     Полотенчатые ранцы
     Терли ноющим бока,
     Там, где танцы-раздеванцы
     Для младенца-ветерка.
     
     Там, где вился синий волок
     Стекловатно в небосклон,
     Там, где ехал офтальмолог,
     Пряча зеркальце с микрон,
     Где меж крон блескучий щелок
     В море вклеивал Яркон1.
     
     Словно стал Яркон Янцзою,
     Засверкал развал разинь,
     Словно шла пчела в гнездо им
     С медным прозвоном: "Отзынь!"
     И гудело в коже зноя
     Слово жаркое  - "Янцзы".
	 _______________________
	 
1. Яркон - речка, впадающая у Тель-Авива в Средиземное.
 
                     * * *
     
     От зноя сад какой-то бледнолицый,
     С осунувшимся, спрятанным лицом,
     Болеющий то ветки панарицей,
     То черепицей между крон торцом.
     
     Смугла, обгложена оленья кость аллеи,
     Рогатые листы, где зной конъюнктивит
     Сквозь шелуху скамей, оплавленных в камеи,
     Где спотыканья пальм со стоптанных копыт.
     
     Всё жадно спит и скопом перемерло,
     Взахлеб живет и сухо небо пьет,
     Чей звон скребет сухою ложью горло
     И зеркальцем слоит, соскабливая, рот.
     
     У всех одна беда и мужества подсумок,
     НЗ любви и ложной плоти тень.
     И день весь день висит - он весь из недодумок -
     Саднящая мигрень, чью боль додумать лень.

                   * * *
				        
     Однообразно ходит сад
     Туда-сюда внутри оград
     И тьмой нисколько не волнуясь,
     Так дуясь розой невпопад
     И фонарем, что там в углу есть.
     
     Не я там сиживал в углу,
     Луну держал, как бы иглу,
     И тыкал в каждый куст очкасто,
     Хватал аллею за полу
     И ей шептал... Не я - и баста!
     
     Подобострастно жизнь молил,
     Как бы во времени юлил,
     Лавировал в своем укладе,
     Кололся правдой, зуб калил
     И клялся в этом невпопаде. -
     
     Однообразно дышит сад,
     Где на скамейках ссадин скат,
     Где колея его аллеи
     Проходит через весь уклад. -
     Один фонарь над ней болеет.
 
 
              * * *
     
     Море выстреляно в даль,
     Виснет облачко, не вата.
     Пляж сглотнул песчано сталь
     По инерции отката.
     
     Срикошетили дома,
     Отскочили в город косо,
     Гильза улицы сама
     Сыпет порох возле носа. -
     
     Так и пахнет горькой тьмой,
     Кисло - влагой порошковой,
     Душно - клетчатой тюрьмой,
     Знобко - сталью мальчуковой.
     
     И зашторены сады
     Зашинеленной шрапнелью.
     В полосатые суды
     Входят люди с карамелью -
     
     Просвистеть: И мы - волна!
     Промычать: И мы - атланты! -
     Вся пижамная страна,
     На пуантах арестанты.
     
     Вся пружинная страда,
     Вспузыренная дискантом. -
     С гильзой стреляной вода,
     Олеандровые банты.

© Михаил Зив 


Туда, где ехал офтальмолог